22

Марат 

То, что я увидел, повергало в шок. Это не должно было произойти. Только не так. Просто не верилось — чтобы я и вдруг так... Я не мог ей это сказать в глаза. Просто не мог. Ведь понимал, как это было важно для нас обоих. И для меня, и для Ланы. 

Я злился будто на нее. Но на самом деле злился на себе. Я не мог принять этот факт, мне надо было время. Надо было переварить и смириться. Такого я не ждал, к такому невозможно подготовиться. И чтобы принять все как есть, мне требовались силы, требовалась уверенность, что я все делаю правильно. Мы не имели права на ошибку — только не теперь. Мы зашли уж слишком далеко, чтобы сомневаться.  

Сомнения в выборе — самое страшное зло. Которое ело меня изнутри в тот день.  

Когда я снова навестил отца... 

— Добрый день, Марат Булатович, — улыбнулась мне женщина на ресепшене. — Давно вас тут не было. Я уже стала побаиваться, не случилось чего с вами. 

— Все хорошо. Извините, что так долго не заглядывал. Было много важных дел и хлопот. 

— Приятных хлопот? — уточнила она с прищуром.  

— По большей части — да, — поджал я губы, попытавшись улыбнуться. Но попытка была жалкой. Я опустошен, мне хотелось уединиться. Хотелось на время где-то спрятаться и разобраться с мыслями. 

Хотя на самом деле я прекрасно понимал — решение принято. Я его приму именно таким, каким оно должно быть в идеале. На подсознании я это понимал уже. Потому и приехал сюда — желал объясниться с отцом. Рассказать ему о чем-то важном. 

— Он у себя в комнате, — провела меня администратор дома престарелых. — Он смотрит фильм. Я скачала ему дюжину хитов об альпинизме. Доктор говорит, что это полезно в его случае. Дает ощущение свободы, будет меньше проблем с кровотоком мозга. Нормализует черепное давление... — остановилась она у белой двери с номерком. — Мы открываем вечером окно, чтобы казалось, будто он в горах. Ему это нравится. Он... он как будто чувствует, что вернулся на родину... И порой он что-то вспоминает. Может вдруг вспомнить дальнюю родню. Подробно рассказать о бабушке, вспомнить кличку кота. Фамилии одноклассников, — грустно улыбалась она, понимая, как это тяжело — видеть отца в таком состоянии.  

Привыкнуть к такому невозможно. Но здесь ему лучше, чем было со мной. Мы с ним как вулкан и гроза. Яблоко от яблони близко падает.  

— Он вспоминал обо мне? 

Женщина качнула головой и пожала плечами: 

— К сожалению, нет. Мне очень жаль. Но отец о вас не говорил. Боюсь, он вас забыл. И мы... — разводила она руками, — мы не хотим его тревожить этим, как вы и... 

— Да, все правильно, — взял я ее за плечо. — Я так и просил. Все верно. Не надо его мучить этим. Пусть все будет как есть... Можете идти.  

По коридору застучали каблуки. И пока их равномерный стук не утих, я не решился повернуть дверную ручку. Чтобы войти к отцу, с которым мы не говорили уже пару месяцев. Наш последний разговор закончился не очень хорошо — он обозвал меня слабаком и сказал, что я ему не сын. Что я не достоин носить его фамилию. Что династия Стрельбицких — это воины, которым равных нет. А я...  

У меня даже детей не оказалось, чтобы продолжать наш род.  

И вот — у меня были новости для отца. Которых я ему не расскажу. 

— Здравствуй, отец. 

Он сидел в старом кресле и смотрел телевизор. На экране шел снег, суровые люди с ледорубами в руках пытались покорить высокий пик. Они были сильны и суровы, полагались на инстинкты и питали себя целью — такой же большой и высокой, как сама гора. Окладистые бороды, покрытые льдом усы, глаза, направленные в лицо смерти — все это было близко отцу по духу. Он уважал только сильных людей. А сила в его понимании — это умение жертвовать во имя цели. Идти к ней без остановки. Пока не дойдешь. Или не погибнешь. 

Я присел возле него неподалеку — на кровать. И просто смотрел. Наблюдал за тем, как он смотрит в телевизор без малейшей эмоции. Все его морщины, возрастные складки на грубой смуглой коже — они не говорили больше ни о чем, кроме как о стойкости. Непоколебимости. Несокрушимости. Монолитной стабильности, которой позавидует любой солдат. 

А мой отец был не любым солдатом. Он был одним из лучших. Если не самым лучшим. И все же мне казалось, что он несчастен. Его жизнь его не сделала счастливым. По-другому он не мог ее прожить и прямо никогда не заявлял, что жалеет о чем-то. Кроме того, что мы покинули Афганистан, не закончив свое дело. Но глубоко внутри, мне иногда казалось, он хотел бы мне что-то сказать. Нечто нормальное, по-отцовски. Но выходило все равно другое. 

— Знаешь, извини, что я давно с тобой не болтал, — говорил я один. А папа молчал. Даже не смотрел в мою сторону, словно не видел. Словно даже не слышал. Будто я привидение. — В прошлый раз мы повздорили. Вышло некрасиво. Я не должен был так говорить, признаю. Хотя и ты сам, уверен, тоже знаешь, что так говорить, как... — выдохнул я и вдруг осознал, как нелепо все это звучит.  

Какой в этом смысл — в этих объяснениях? Он меня все равно не слушает. Разве для этих слов я сюда приехал?  

— Говорю ерунду... 

Я встал с кровати и отдернул шторы. Открыл окно на всю ширину и закурил.  

Посмотрел на отца. Протянул ему зажженную сигарету. И он ее взял. Без слов, без благодарности. Просто взял и закурил после меня. И это было лучше всяких примирений. Он реагировал, был живой. И понимал меня. Пусть даже и прикидывался овощем. У него на это были веские причины — он устал. Он прожил долгую насыщенную жизнь, а теперь просто ждал своего часа. Больше ничего не желал. 

Включая общение со мной. 

— Знаешь, я женился, — сказал я без долгих прелюдий. Просто взял и сказал. — Вот... это случилось. Я первый раз в жизни взял себе кого-то в жены. 

Я достал вторую сигарету, прикурил ее. И присел на подлокотник его кресла. Просто оперся пятой точкой, чтобы быть поближе. Он продолжал сидеть и смотреть свое кино. Только изредка подносил сигарету к губам и выпускал через время облако дыма.  

Курить здесь запрещалось. Но сегодня был особый случай. Он мой отец. И я его люблю. По-своему. 

— Ее зовут Лана, — продолжил я рассказ. Хоть и понимал, что он, скорее всего, ничего не запомнит. Он вообще мог не понять, что это я — его сын. Отцом уже давно двигали рефлексы. Какие-то старые привычки. Обрывки воспоминаний. Море осколков, которых не собрать.  

А может, отец и не пытался. Как сказал профессор.  

— Мы встретились случайно. Так вышло. Я спутал ее с другой. А когда узнал поближе, то понял, что уже не могу отпустить. Она особенная. Необычная. Таких я не встречал. А если бы и подумал, что это возможно, то никогда бы не решился. Она сделала меня другим, сделала меня слабым. Знаю, ты бы это осудил. Но я не могу уже иначе. Только с ней я чувствую себя нормальным. Хотя ее саму никто нормальной не зовет. Вот так, — пожал я плечами под тихий звук киноленты. — Такой вот парадокс...  

Папа сидел в кресле неподвижно. Сверху могло показаться, что он уже уснул. Может, так и было на самом деле. Он устал. Пожилые люди быстро устают. Но... Может, оно и к лучшему. Он не услышит того, что я ему скажу. А я должен был выговориться. Просто обязан. Это жило во мне и не давало покоя. 

— У нее черные волосы, — описывал я Лану. — Светлая, почти что белая кожа. Прическа обычная. Просто длинные волосы до лопаток. Но все равно, как они уложены. Хоть собраны в хвост или разбросаны по плечам. Я люблю ее не за волосы. Вернее, не только за волосы... Глаза — они даже не голубые, как обычно бывает, они как будто лазурные. Красивые. Очень красивые. Люблю в них смотреть... Вот только Лана — она...  

Я хотел ему сказать о слепоте, но передумал. Не думаю, что это важно. Зрение или его отсутствие никак не повлияло на мой выбор. Я ее не брошу из-за этого. Но и выбрал как единственную тоже не из жалости. Это было другое. Нечто такое, что и сам не мог объяснить. А отец не поймет, если даже попытаюсь. 

— У нее есть собака. Доберман. Веселый, игривый, резвый. Много бегает, прыгает. Лана его любит. Вернее — не его, а ее. Марла — сука. Но щенков у нее нет. Мы таким не заморачивались. Она хорошая псина. Я ее сперва немного невзлюбил. Думал, что заводить собаку — плохая идея. Но потом эта Марла сослужила службу. Защитила Лану, когда я был не рядом. Вот такая вот история, отец... 

Мы сидели и докуривали. Я то говорил, то затягивался — еще чуточку осталось возле фильтра. А вот папа все скурил уже. Держал между пальцев окурок. И смотрел на него, о чем-то думая. Может, что-то вспомнил? Хотел бы я знать, о чем были его мысли в тот момент. 

— У Ланы была мечта, — выкурил я последнюю затяжку. Взял бычок у папы и выбросил все в окно, чтоб его потом не ругали. — Хотела поучаствовать в соревнованиях по плаванию. Да так чтоб не просто поучаствовать. А победить. Завоевать там золото... И я ей немножко помог. Она поучаствовала. И даже победила. Представляешь? Я сам не ожидал. Был уверен, что все ограничится просто участием. Спортивным интересом. Но Лана меня удивила. Она стала золотым призером, мать ее так... Удивительная баба, — задумался я, глядя в пустоту. И представляя Лану. — Я ей рассказывал, как много у тебя таких медалей. Орденов. Как ты гордишься каждым из них и точно так же, как она, в свое время добывал их немыслимой жертвой. И отвагой. Каждая медаль — словно отдельный мир, отдельная история. Отдельная жизнь. 

Я еще долго говорил. Где-то битый час.  

Кино закончилось. Давно шли титры. Играла тихая инструментальная музыка. Я понимал, что каждый визит мог стать последним. Поэтому и не спешил домой. Хотел подольше задержаться. Элементарно побыть с отцом. В детстве так бывало очень редко. Я видел его только на фотографиях. Пока не вырос и не пошел наконец в армию.  

Но детства у меня не было. С отцом — так уж точно. 

Комната проветрилась. Запаха дыма почти не было. Я закрыл окно. Задернул шторы. Выключил телевизор. Приобнял отца напоследок и ушел.  

Вернее, я хотел уйти. Но уже на выходе услышал его голос.  

— Вчера мне снилась мама, — он это произнес. И я остановился. Замер в проходе и просто слушал. — Я вспомнил, как мы были счастливы. Она была снова молодой и улыбалась... Эта улыбка — она лучшее, что было в моей жизни, — сказал мне папа и потом добавил тихо: — Не считая тебя, Марат. 

Я сделал пару мелких шагов и присел возле него на корточки. Смотрел в эти уставшие глаза и грустно улыбался. 

— Спасибо, пап. 

— Если эта девушка хоть на каплю так хороша, как ты о ней рассказываешь — не упусти свой шанс. Держись за нее крепко и не отпускай ее руку. Что бы ни случилось. Иди за ней везде, куда бы она ни шла и куда бы тебя ни завела... Именно там и будет твой дом, — говорил отец без капли сомнений. — Именно там ты и найдешь свое счастье. 

Он закончил говорить и просто улыбнулся — краешком рта. Очень сдержанно. Но я заметил. Я погладил его по ладони и пожелал спокойной ночи. 

— Спасибо, отец. Я запомню то, что ты сказал. Ты мне очень помог... Отдыхай.  

Я выключил верхний свет и собрался уже было уйти. Но он сказал еще одну вещь. Впрочем, где-то я эти слова уже слышал... 

— А собаку пристрели. Ненавижу доберманов.