Глава 7

Ольга

Проснулась, как от толчка. До завтрака я должна быть в большом доме. Может, увижу Игоря перед работой. И он мне что-нибудь скажет — или подтвердит слова Эрики, или объяснит, что произошло. Что бы ни ждало меня впереди, я хочу услышать это именно от него. Ему я доверяю.

Собираюсь в спешке, выскакиваю — и только успеваю заметить, как за черным внедорожником закрываются ворота.

Друг Игоря уехал вместе с ним, — сказали мне на кухне. День проходит в заботах о дедушке и о себе. Стараюсь подготовиться так, чтобы вечером не спасовать при любом раскладе. То и дело бегаю между большим домом и маленьким. Сегодня пятница и, может быть, сами знаете у кого работа закончится раньше.

Ближе к вечеру из серверной выползает Федор. Лицо такое, словно его долго вымачивали в рассоле. От меня прямо шарахается, не знаю точно, почему, но, наверное, так лучше. Эрика наверху, мне туда не надо. Дедушка Карл весь день — само благодушие, не понимаю, что у него произошло с предыдущей сиделкой.

Я, наконец, решила, как поступлю — что бы ни случилось, этим вечером я просто буду любить Денисова — или плотски, или платонически. Как повезет. Я этого хочу.

Эрика звонит, отпускает меня на сегодня и ни слова не добавляет. Иду к себе.

Вот, начинается — открываются ворота, Игорь приехал. Входит в большой дом, глянув в сторону гостевого домика; или показалось? Я сижу внутри, как на иголках. Проходит полчаса. Как бы мне хотелось знать, что там происходит!

Темнеет. Наконец, он появляется на ступенях большого дома. Переоделся. Идет сюда. Как медленно он идет, совсем-совсем не торопится? Или у меня время остановилось?! Подходит. Стучит. Открываю. Что он скажет?! Ну, невозможно же так долго ждать!

Вскакиваю, чтобы принять в лицо то, что предстоит узнать мне. И Ксюше. Мой мобильник некстати булькает sms-кой. Все потом. Входит. Поднимаю глаза. ОН.

Сердце берет с места в галоп, ноги становятся ватными. Сегодня можно все. Игорь отбрасывает от себя что-то и поднимает руки к моим волосам, зарывается в них пальцами, поглаживает. Вдыхаю его аромат, близко смотрю в его глаза и таю. Внимание, и ласка, и огонь — все это плещется в них, и полыхает, и зовет; и все это мне?!

Он в том самом огромном спортивном костюме, таком уютном, делающим его слегка похожим на очень большого мальчика или на плюшевого медведя для великанских детей.

— Я тебя люблю, — вдруг негромко произносит он.

Вздрагиваю, понимая, что надо что-то ответить. То, что не может быть ложью.

— Хорошо, что ты сейчас так сказал. Я долго думала и решила: сегодня никаких сложностей. Я буду любить тебя так, словно ты — мой любимый, мой муж. Ни вчера, ни завтра просто не существует. Так я не буду трусить.

Он хватает меня за талию и легко приподнимает к своему лицу. Обжигая дыханием и почти касаясь губ, шепчет:

— Повтори.

— Любимый, — безошибочно выделяю я самое важное слово.

И он меня целует. Неспешно, словно пробует на вкус. Я обнимаю и глажу его шею и плечи, еще не до конца веря, что сегодня мне выпал такой сногсшибательный приз. Закрываю глаза, готовая улететь в прекрасный мир, где есть только он и я. Его губы то мягкие, то сильные и настойчивые. Язык становится требовательным. Временами я забываю, что надо дышать.

— Подожди, — я чуть отворачиваюсь.

Он ставит меня на пол:

— Что?

— Куда мы так торопимся? Я не упущу такую возможность — накормить голодного, пришедшего с работы мужа.

Поправляю волосы и ставлю блюдо в микроволновку. Игорь хмыкает и садится на любимое место к столу.

— Меня сейчас терзает голод немного другого вида. Ну, хорошо; что у тебя на ужин, женушка?

Снимаю крышки с тарелок на столе. Холодец в маленькой ванночке, фирменные бутерброды из белых гренок с натертым яйцом и соусом, простой салат огурцы-помидоры. Микроволновка сигналит; вынимаю картофельный пирог с мясом и зеленью, сформированный в виде стоящего поросенка. Яркий запах не может не возбудить аппетит.

— Ого! Чеснок?

— Да. Я заметила, что в большом доме его практически не используют.

— Ну, да. Слишком тяжелый запах. Но мы же будем есть вместе?

Смеюсь:

— Я напробовалась, пока готовила. Но с тобой — конечно.

Аккуратно откусываю треть бутерброда и подношу ему остальное. Берет в рот, чуть коснувшись меня губами, жует.

— Ммм… Вкусно!

Ест второй бутерброд — не особо распробовал, видимо. Жмурит глаза, надеюсь, от удовольствия. Хватает большой нож и нарезает ломтями мое картофельное чудо, подрумяненное в духовке. А я таращусь на его красивые и умелые руки; то, что он делает руками, возбуждает меня вплоть до сока между ног.

Ест с аппетитом, то вилкой, то большой ложкой; не спрашивает, из какого именно мяса и где купила. Мечта, а не муж. Наливаю в высокие стаканы компот из земляники — недозрелые ягоды нормально подошли, считаю. Хотя к блюдам на столе лучше подошло бы спиртное.

Денисов ест, поглядывая на меня, и временами улыбается, облизываясь, словно сытый кот. Я протягиваю палец и осторожно снимаю с уголка его губ крупинку желтка. Хватает мою руку и чмокает, прежде чем отпустить.

— Что-то голод никуда не делся.

— Тебе не понравилась? — шутливо ужасаюсь я, напрашиваясь на комплимент.

— Это не вкусно… а ОЧЕНЬ вкусно, — подхватывает игру он.

Уф, а я уже чуть было не запаниковала.

— Я сытый и довольный. Теперь проси, что хочешь.

Молчу. Он и так знает все, что мне нужно.

Тянется рукой к аудиоцентру и, почти не глядя, включает. Максим поет что-то про любовь. Счастливую, надеюсь. Игорь ставит передо мной компот:

— Брудершафт?

Радостно киваю. Сплетаем руки и одновременно пьем мелкими глотками кисло-сладкий ароматный напиток. Игорь ставит недопитый стакан, осторожно высвобождает руку:

— Иди ко мне.

Усаживает меня на колени, обнимает, тискает с жадностью, с ревностью собственника. Чувствую себя маленькой и слабой, прижимаюсь к его горячему плотному телу, шарю ладонями по груди. Он, похоже, воспринимает мои движения как предложение раздеться.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Стягивает через голову толстовку, а под ней только он сам и есть. Какое тело! Огромные бицепсы. Хорошо выделяются и другие мышцы, мощная шея, прямой разворот плеч.

Кожа гладкая, с легким загаром, практически без волос, только узкая полоска у пупка. Вспомнилось описание мужчины в восточной сказке: грудь, как серебряный щит. Точно про Денисова. Прижимаюсь щекой к этому великолепию и нащупываю застежку у себя сзади на платье. Останавливает:

— Я сам.

У меня опять сердечные американские горки. «Молния» на платье длинная, от затылка до копчика. Вжжик! Мурашки по телу.

Стаскивает с меня рукава вместе с лифом и ополчается на бюстгалтер, хотя он очень даже симпатичный, на мой взгляд. Справляется, отбрасывает лифчик и замирает, глядя на открывшийся вид. Потом осторожно накрывает ладонями мои груди. Смотрю, а в его глазах, в лице — блаженство.

Наклоняется и целует ложбинку между грудей, перебирает губами дорожку от нее к соску, слегка пробует его на зуб, отчего я подпрыгиваю. Очерчивает его по кругу языком. Переходит на второй сосок и зарывается лицом под грудь. Как будто больше ему от меня ничего и не надо. А я уже так готова…

Со стоном отрывается от меня и продолжает раздевать. Глаза шальные, лицо красное, как будто пьяное и счастливое. Платье из плотного бордового трикотажа стаскивает через ноги, заставляя переступать, и кидает в угол, как тряпку. Если бы он сейчас сказал, что любит, поверила бы.

Поглаживает талию, потом обхватывает ее большими ладонями; мне это очень, очень нравится — и точно так было во сне. У меня будто крылья вырастают. Одним движением приспускает колготки вместе с трусиками и целует пупок. Опускается на колени, тянет колготки книзу, гладит мои бедра, проводит руками по икрам. Руки, везде его руки!.

И все же он словно бы медлит. Вдруг останавливается:

— Ты ни о чем не хочешь меня спросить?

— Нет. Я доверяю тебе, — шепчу.

Максим поет «Я не знаю, как рассказать, что что это лучшая ночь…»

Туфли сброшены, колготки стянуты и лежат живописной композицией на полу. Упрямые трусики, не пожелавшие соскользнуть в одно касание, двумя тряпочками падают рядом. Мне чуть-чуть страшновато. Расстегиваю заколку на волосах (пока ее не сломали) и распускаю волосы; больше на мне ничего нет, честное слово.

Из кед он вылез сам, носков нет. Сейчас одна его рука очень сильно занята моей грудью, а вторая — лобком. Что он творит?! Что?! Где его палец? Перехватываю его руку, но мне вдруг делается хорошо так, что внутри себя я вся взлетаю, как на качелях.

Теперь вцепляюсь в него, чтобы устоять на ногах. Кусаю свои губы. Целую его плечи. Меня просто распирает. Я уже очень его хочу, сейчас сама наброшусь.

— Мой любимый, — зову я, — давай тебя разденем!

Количества рук для всего, что он одновременно хочет, ему явно не хватает, поэтому брюки с упирающегося члена стаскиваю я. Чуть наклоняюсь, спуская штанины к коленям, ниже сделать это мне не дают его вездесущие руки.

— Ну, погоди хоть секундочку! — упрашиваю. — А то упаду.

Зацепляю большим пальцем ноги пояс его брюк, спускаю до пола и слегка пинаю Игоря, чтобы переступил. Радуюсь; снято.

Смотрю на то, что открылось, что я еще не видела. Огромные ступни, мощные бедра, как у солиста балета; растительность на ногах светлее, чем, например, на голове. Я впечатлена и этим тоже. Все, что вижу ниже трусов, классное. Любуюсь в небольших перерывах между…

— Аах! — кажется, это я вскрикнула.

Похоже, кончила. Облокачиваюсь на Игоря; ноги подкашиваются. Закидываю руки ему на шею и додумываю мысль: с таким мужчиной, да одетым в белые шорты, прогуляться бы по приморской набережной, все равно где. И целоваться под каждым деревом. И подарить ему сыночка, или даже много деток, чтобы его гены передавались снова и снова…

Он отвлекается от моей вспухшей киски и шепчет на ушко, какая я красивая. Вздрагиваю; почему мне даже кажется сейчас, что он льстит? Комплексы у меня, точно.

— А ты-то какой! Ты редкий мужчина. Тебя, раз увидев, не забудешь. И ты это знаешь, мой любимый.

Улыбается плотоядно, жадно обнимает и целует, закрывая мне рот. Не любит комплиментов? Вытворяет губами такое, что кажется — сейчас съест; но как же это приятно! Отстраняюсь, тяжело дыша. Все, больше прелюдий я не хочу, и так вся соком изошла.

Последний предмет одежды — трусы-боксеры — аккуратно снимаю обеими руками и на минуту зависаю от увиденного, представив, что ЭТО должно будет поместиться во мне. Про редкого мужчину — это я точно попала не в бровь, а в глаз.

Все, мы оба голые. Игорь вдруг хватает пульт и жмет на него. Точно, дверь мы не закрыли. А свет и жалюзи? — пугаюсь. Но нет, с этим все нормально. Замечаю, что пульт размером и углом по отношению к горизонту сейчас очень напоминает «нижний профиль» своего хозяина.

Бросаюсь к нему на грудь. Подхватывает, прижимает к себе. Обнимаю крепко ногами, опираясь на его пятую конечность. Идет вместе со мной к кровати. Опускает. Заглядывает в глаза:

— Ты уверена?

Киваю головой. Я не захватчица, я всегда на вторых ролях. Что бы там ни придумала Эрика, я сделаю, раз уже взялась. А там будь, что будет. Такая моя судьба. Но сегодня Игорь мой. Пусть все будет так, как бывает между любящими мужчиной и женщиной, как должно быть. Я буду его любить ради него самого, и ради его ребенка.

Ставит меня на колени задом к себе, обхватывает бедра и осторожно натягивает меня. Это очень плотно и горячо. И остро, и глубоко. И приятно без презерватива. Пристраиваюсь, привыкая, выгибаюсь и пронзительно вскрикиваю раз за разом. Искры из глаз, и звездное небо, и мощный прибой — все увидела и многократно испытала. Теперь он снова гладит и мнет мои груди, как бы взвешивает в руке, перебирает пальцами соски. Они ему точно очень нравятся.

— Еще хочу, — шепчу заплетающимся языком.

— Ненасытная, — бормочет.

Переворачивает и накрывает меня собой. Чувствую себя раскатанным тестом, расплющенной котлеткой и даже немного отбивной. Сто килограмм тренированного тела, это как минимум, на мне никогда еще не лежали. И не двигались методично, как катапульта, пытаясь войти все дальше и дальше. А лучше забраться целиком.

— Обними меня ногами, — предлагает, хрипя.

Исполняю, сцепляя лодыжки у него на пояснице, и получаю его член в себя так глубоко, что даже глазам становится тесно в глазницах. У меня непроизвольно сводит подобием судороги все внутри, но судороги приятной. Еще раз, еще. Ноги сами расцепляются, обессиленные.

Ахаю, охаю и издаю другие звуки, которые бывают, наверное, перед смертью или же перед рождением. Или это он стонет, отдавая мне свое семя. Или это мы с ним стонем вместе.

Он на несколько мгновений замирает, наклонясь надо мной с закрытыми глазами. Смотрю в его удовлетворенное, чуть усталое и очень молодое лицо. Потом он падает рядом, тяжело дыша.

— Как ты? — спрашивает на быстром выдохе.

Я прижимаюсь к нему, мне не хочется сейчас говорить, не хочется ничего делать, только бы лежать рядом, испытывая бесконечное счастье. Я благодарно улыбаюсь ему в ответ и целую его кожу, чувствуя себя пушинкой или бабочкой, спустившейся ему на плечо. Я люблю его.

Скоро замечаю, что он глядит на меня. Выныриваю из неги, растираю руками лицо и с легким беспокойством спрашиваю:

— Что?

— Загляни в телефон.