Глава 28

Транспорт, в котором ехал Тёма, подорвался на мине…

Слова никак не складывались в картинку, их смысл ускользал, как я ни пыталась сосредоточиться.

Последние три дня в нашем доме царило форменное безумие. Мама безостановочно плакала, ба колола ей успокоительное. Папа обзванивал знакомых среди военных и чиновников, чтобы нам позволили навестить Тёмку в военном госпитале.

Мы знали только, что он ещё жив. «Пока жив», – ответили отцу вчера по телефону, а потом повесили трубку. И больше информации не поступало.

Нет, это сон. Такого просто не может быть. Чтобы Тёма, тот самый живой и весёлый Тёма, чтобы он…

Наверное, мне следовало тоже попросить у ба укол, но я боялась уснуть и пропустить последние новости. Все эти три дня я так и не поднималась в свою комнату. Почти никто из нас не покидал гостиную. Мы словно приняли неосознанное решение держаться вместе. Так было немного легче ждать новостей. И в эти дни как никогда раньше я чётко осознала, что мы – семья.

И я – её часть.

Даже Джек, как будто проникся общей атмосферой настигшего нас горя, он тихонько лежал, свернувшись калачиком на диване, изредка просясь в туалет.

Наконец папе совместно с Тёминым начальником удалось добиться новостей. В конце недели Артёма с другими ранеными перевезут в Москву. Там мы и сможем его увидеть.

Саша опять плакала, уже от радости. Папа обнимал её, убеждая, что теперь-то уж всё будет хорошо.

А я по-прежнему пребывала в прострации, как будто сама подорвалась на мине, и меня контузило. Я просто не могла в это поверить. А ещё меня накрыло тяжёлым грузом вины. Я ведь не хотела видеть Тёмку. Я его прогнала. Отказалась даже разговаривать с ним, а ещё убрала его номер в «чёрный список», чтобы он не мог мне позвонить. Я настолько отгородилась от него, что сейчас даже не могла вспомнить последние слова, которые ему сказала.

Я не хотела видеть Тёму и вот теперь… Я могу не увидеть его больше никогда.

В Москву поехали все. И Джек тоже. В этом странном состоянии оцепенения, среди нереальности происходящего мы цеплялись друг за друга, как будто это помогало нам оставаться в здравом уме.

В госпиталь нас всех не пустили. Два человека, и всё. Никто не предложил принимать решение, делать выбор. Просто ба взяла у меня поводок, а Саша сжала пальцы, и мы с ней вместе двинулись навстречу неизвестности.

Палата была общей. В ней лежали четверо мужчин, разделённые только плотными занавесками, которые сейчас были отдёрнуты. Все четверо спали или были без сознания. В палате слышался только размеренный писк приборов.

Похоже, здесь нет Тёмы?

У троих лица были открыты, у четвёртого бинты покрывали не только лицо, но ещё шею и часть груди.

– Мам, мы ошиблись номером палаты, здесь нет Тёмы… – тихо произнесла я, а Саша вдруг сдавила меня в объятиях и зарыдала.

– Дочка, девочка моя, – она обнимала меня и исступленно целовала. Я не сразу поняла, что впервые назвала её мамой. Кажется, в мыслях я уже давно начала называть её этим словом. Оно казалось правильным. Но в горле рос комок, не позволяя вымолвить ни слова.

– Вы к кому? – вдруг раздался от двери женский голос.

– К Логинову, – глухо ответила Саша.

Медсестра подошла к кровати забинтованного мужчины и сняла со спинки папку-планшет с прикреплённым к ней листком бумаги.

– Состояние тяжёлое, пока прогнозов не даём…

Саша осела на пол. А я, недоумённо уставившаяся на забинтованное лицо мужчины, этого даже не заметила. Это Тёма? Это правда Тёма? Это о нём сейчас говорила медсестра – прогнозов не даём?

И вдруг до меня дошло, что Саша на полу.

– Мама, – я опустилась на колени, пытаясь приподнять её, – мамочка…

Слёзы текли из глаз, но я даже не пыталась их вытирать. Как же это могло с нами случиться?

Сестра принесла смоченную нашатырём ватку. Саша вдохнула резкие пары и открыла глаза. Вопросительно смотрела на меня, словно прося подтвердить, что весь этот ужас ей приснился.

Медсестра не позволила нам остаться в палате. Помогла вывести маму в коридор, усадила нас на диванчик и посоветовала звонить.

– Если его состояние изменится – вам сообщат, – и ушла.

Не знаю, сколько мы там просидели, обнявшись, цепляясь друг за друга в поисках поддержки. Нас нашёл папа. Он уже переговорил с врачом и теперь пытался увести маму домой.

Бабушка сказала, что зайдёт за продуктами, не дело, если мы умрём с голода. И я напросилась с ней.

Папа с мамой, дедушкой, Гришкой и Джеком отправились домой, а мы двинулись к супермаркету.

Ба взяла тележку и покатила её вглубь супермаркета, а я прицепом шла за ней. Правда почти не смотрела по сторонам, не могла сосредоточиться. Я вдруг поняла, почему это случилось, и теперь мне требовалось подтверждение моей догадки.

– Ба, – спросила, когда она остановилась в молочном отделе, – это из-за меня?

Бабушка подняла голову, оторвавшись от изучения состава творога, посмотрела вопросительно.

– Если Тёма умрёт, я буду виновата, потому что он уехал из-за меня…

– Девочка моя, – она уронила куда-то пачку с творогом и обняла меня, а я уткнулась ей в грудь, всхлипывая, чувствуя, как слёзы катятся по щекам и падают на бабушкину блузку, – ты не виновата. Он сам выбрал профессию, и она ему нравится, уж можешь мне поверить. И самое главное – Тёма не умрёт.

– Обещаешь? – дрожащим голосом спросила я.

– Обещаю, – твёрдо ответила она. И я ей поверила.

* * *

Тёма проснулся через шесть дней.

Не знаю, как папе это удалось, но мы с мамой получили разрешение его навещать. К этому времени Тёмку уже перевели в отдельную палату.

Когда мы вошли, я даже не сразу поняла, что он уже не спит. Больше не было равномерного писка приборов и шипения воздушного клапана. Тёма дышал сам. И даже умудрился посмотреть на нас тусклыми глазами в красных прожилках – всё, что можно было разглядеть сквозь бинты.

– Сынок, – мама опять заплакала, а я встала рядом и обняла её, поддерживая. И постаралась улыбнуться Тёме сквозь выступающие слёзы. Всё будет хорошо, вместе мы справимся.

– Выздоравливай, Тёмка, мы очень тебя ждём дома, – сказала ему чистую правду.

Ба и деда забрали Гришку и уехали через две недели, когда довольный румяный врач, от которого пахло сдобными булочками, сказал, что опасности для жизни больше нет, но какой эта жизнь будет дальше – зависит от многих переменных.

А мы с родителями остались. Я позвонила Василию и извинилась, что так его подвела. Но он оказался человеком понимающим, ни разу меня не упрекнул и пожелал выздоровления Тёме.

Мы с ним проводили много времени, но не заговаривали о прошлом. Его ожоги и переломы заживали. Опасения вызывала только нога, но мы все надеялись, что операция поможет, и Тёмка снова сможет ходить.

Флоранс при мне приходила всего дважды и не задерживалась дольше пяти минут. Наверное, ей было сложно видеть своего жениха в таком состоянии, но я не могла ей сочувствовать. Мне казалось, что Тёму расстраивают эти визиты.

А потом ему сняли повязки с лица и груди.

Мы с мамой решили поехать к нему с самого утра, пришлось ждать, пока врач покинет палату. Нам доктор улыбнулся и сказал, что выздоровление идёт полным ходом, можно готовить пациента к операции на колене.

Когда мы вошли, улыбающийся Тёмка уже полусидел, поддерживаемый удобной больничной кроватью. Я сдержалась и не ахнула, но сильно сжала мамину ладонь. Её лицо посерело, но она улыбнулась Тёмке в ответ, хотя губы дрожали.

– Привет, – он не замечал наших, изо всех сил сдерживаемых эмоций, – наконец-то с меня сняли эти дурацкие бинты. Василёк, – так звали молоденького медбрата, – обещал принести зеркало.

– Как зеркало… – мама ещё больше побледнела и растерянно посмотрела на меня. – Может, не надо?

Я тоже думала, что с зеркалом стоит подождать, и прежде как-то подготовить Тёму к тому, что он увидит. Вся правая сторона лица, ухо, шея и часть груди представляли собой уродливый неровный шрам от ожога. Пострадавшее веко почти соединилось с нижним, оставив открытой чуть больше половины глаза.

– Здравствуйте, – Василёк с зеркалом просочился мимо нас.

– Не надо, – мы с мамой одновременно рванулись к нему, протягивая руки, чтобы отобрать зеркало.

– Почему не надо? – Тёмка насторожился и изменившимся голосом велел медбрату: – Давай сюда.

Зеркало он не выронил, и я удивилась его мужеству. Артём долго разглядывал себя, а потом криво улыбнулся и охрипшим голосом произнёс:

– Да я теперь Квазимодо.

Мы с мамой словно отмерли и принялись наперебой убеждать Тёмку, что косметическая хирургия сегодня способна творить чудеса, и вскоре у него будет отличное новое лицо, ещё лучше прежнего.

Но, кажется, мы перестарались, потому что Тёма резким жестом сунул зеркало в руки замершему испуганно Васильку и буркнул нам:

– Я не хочу новое лицо, хочу своё, прежнее.

– Тёмочка, ты уже не спишь? – разумеется, Флоранс выбрала наилучший момент, чтобы впорхнуть в палату, наполняя её запахом дорогих духов.

Француженка была одета в стильный плащик, который так хорошо на ней сидел, что стоил явно не меньше моей месячной зарплаты, и туфли на умопомрачительных шпильках. При всём том двигалась она изящно, словно порхала по воздуху.

Взглядом Флоранс сразу отыскала Тёмку и словно наткнулась на невидимую стену. На её лице отразилась целая гамма эмоций: ужас, неверие, брезгливость. После каждой смены менялось и выражение лица Тёмы, оно становилось всё мрачнее.

– Ой, я, наверное, вам помешала, зайду позже, – высоким голосом пропищала она и бросилась вон из палаты.

«Ну уж нет, сучка», – подумала я и помчалась за ней.

– Стой! – в коридоре мне удалось догнать француженку. Поскольку она не останавливалась, пришлось ухватить её за плечо.

– Пусти! – Флоранс дёрнулась, но я держала крепко. Не позволю этой вертихвостке обижать Тёму.

– Ты что творишь? – зашипела я на неё. – Он только узнал, как теперь выглядит, ему очень больно. Ты должна быть с ним. Ты же его невеста. Как ты можешь так поступать?!

– Я его невеста? – она засмеялась каким-то ненатуральным смехом, а потом зачастила, иногда забываясь и переходя на французский: – Я его невеста?! Я та самая его невеста, занимаясь с которой любовью, он произносит совсем другое имя. Знаешь какое? Алина! И во сне он зовёт тебя, а не меня, свою невесту. И даже это кольцо, – она сунула мне под нос свою руку, – оно мне велико, понимаешь? Сначала я решила, что он не угадал с размером, но потом поняла – Тёма выглядел слишком удивлённым, когда я его нашла, а ещё смутился. Понимаешь? Он купил кольцо не мне, просто забыл о нём… Но я всё равно его носила! Я думала, что сумею тебя заменить, убрать из его мыслей, выгнать из нашей спальни. И я очень старалась. Я хотела бороться за него, но сейчас… – она вдруг скривилась, всхлипнула и села на стоявший рядом диванчик. – Это просто ужасно. Я не могу…

– Ты нужна ему, – я отказывалась принимать услышанное. Тёма всё ещё любит меня? Нет, я не буду об этом думать и на что-то надеяться. У него есть невеста, и она просто обязана быть рядом с ним.

– Нет, – глухо произнесла Флоранс, резко прекращая плакать и поднимая на меня усталый взгляд. – Это ты нужна ему. А я возвращаюсь домой.

Она сняла кольцо и сунула мне в руку. После чего поднялась, вскинула голову и, выпрямив спину, зашагала прочь по коридору. А я осталась сидеть на диванчике. На раскрытой ладони лежало красивое золотое кольцо с сияющим в ярком свете больничного коридора камнем.

Повинуясь какому-то наитию, я надела его на безымянный палец. Кольцо оказалось мне в пору.

Тут же сняла и вытерла руку о платье. Огляделась по сторонам, как будто совершила какое-то преступление. По крайней мере, чувствовала я себя именно так.

Кольцо сунула в карман. Потом подумаю, что с ним делать, и как рассказать Тёме, что у него больше нет невесты.

Надо поговорить с мамой. Вместе мы что-нибудь обязательно придумаем. Убедив себя в этом, я вернулась в палату.

Дни до операции пролетели очень быстро. Мы все поддерживали Тёмку, поэтому бояться было некогда. Зато теперь, когда его увезли в операционную, каждый остался наедине со своим страхом.

Я только и успела, что сжать его руку на прощанье и поймать благодарный взгляд. С левой стороны. На какой-то миг мне даже показалось, что это прежний Тёма.

Но это было не так.

Он очень изменился. Замкнулся в себе. Несмотря на все наши старания, почти не удавалось его расшевелить.

Хотя были и некоторые плюсы в этом его состоянии: на известие об отъезде Флоранс Тёма отреагировал весьма спокойно. Либо его это сейчас мало волновало, либо маме удалось подобрать правильные слова. Но мне казалось, что дело не в этом.

А может, я просто надеялась…

Доктор предупреждал, что операция будет долгой, что она займёт несколько часов, но родителям всё равно пришлось уговаривать меня ненадолго вернуться домой.

– Ты совсем забросила Джека, – укоризненно произнёс папа, и я почувствовала вину.

Я действительно его забросила.

Мы вернулись домой. Пёс радостно бросился ко мне, пытаясь лизнуть в лицо.

– Мы пойдем, погуляем, – с улыбкой сообщила я родителям, когда Джек с поводком в зубах сел у порога.

В парке было хорошо. Зеленела молодая листва и трава, цвели каштаны и одуванчики. Вовсю пахло подступающим летом.

На скамейках сидели влюблённые парочки. Мамочки с колясками прогуливались по аллеям. А озорные карапузы, уже способные ходить, веселились на детской площадке.

Мы с Джеком ушли подальше и разместились в траве на противоположном берегу пруда.

Сюда доносились отдельные детские выкрики, слышался смех.

А я подумала о своём малыше. Ведь если бы… Ведь всё могло быть иначе. И сейчас я прогуливалась с коляской по параллельной аллее. Вместе с Тёмой.

Нет, я не должна об этом вспоминать. Слишком больно. Что плачу, заметила, только когда слёзы начали капать на платье. Джек заскулил и подполз ближе, положил голову мне на колени, заглядывая в глаза. И я разрыдалась. Весь ужас последних месяцев, всё, что так долго копилось, вырвалось наружу.

Я легла на бок, обняв пса и положив на него голову. Джек не шевелился, позволяя мне изливать своё горе. Я плакала долго, пока окончательно не выбилась из сил. Потом мы просто лежали, наблюдая за бегающими детьми.

Мне стало легче. То, что мучило меня так долго, ушло. Рассосалось. Почему-то только сейчас мне стало ясно, как глупо я себя вела. Отвергала свою семью, их помощь, а ведь они старались быть рядом, помогать мне, даже когда я не просила.

И Тёма…

Я прогнала его, а он купил мне кольцо. И я могла бы его носить, если бы не была такой непроходимой идиоткой. Он любил меня, я любила его, что ещё мне было нужно?

– Я дура, Джек, – придремавший пёс приоткрыл один глаз. И я восприняла это в качестве предложения продолжить самобичевание. – Понимаешь, я наделала много ошибок, обижала тех, кто меня любит. Но теперь… теперь я во что бы то ни стало помогу ему встать на ноги, стать прежним. И когда он станет тем Тёмой, кого я когда-то знала, попытаюсь снова завоевать его любовь… Как думаешь, получится?

Я вопросительно посмотрела на Джека, он подскочил и коротко гавкнул. Надеюсь, это означало согласие.

Теперь, когда у меня появилась цель, всё стало простым и ясным. Мучившие меня сомнения рассеялись окончательно, и я воспрянула духом. У нас всё будет хорошо.

Операция прошла успешно. Доктор благоухал антисептиком и выглядел уставшим, но был явно доволен.

Но первые дни после неё прошли очень тяжело. Новый сустав, словно бы размышлял – приживаться ему или нет. Возможно, Артёму было даже хуже, чем после взрыва. Ведь тогда он был без сознания и не чувствовал боли. А сейчас Тёма страдал, но пытался скрывать это от нас.

К тому же он начал всё дальше от нас отдаляться. Погружался в своё личное горе, куда никому не было ходу. И мне тоже. Тёма мог подолгу смотреть в окно, не поворачивая головы, если его не окликнуть. Но и на своё имя он не всегда реагировал с первого раза.

Тёма словно ускользал от меня…

Но я была как бульдозер – настроена на позитив, и ничто не могло меня заставить свернуть с верной тропы.

Я проводила с ним каждый день. Сначала приносила настольные игры, но Артём видимо отвлекался, периодически стискивая зубы и втягивая воздух. Затем настала очередь телевизора, и поначалу всё шло вроде даже неплохо: мы оба выяснили, сколько всякой развлекательной ерунды идёт по всем каналам. Но скоро и это перестало его занимать.

И тогда я принесла папин детектив. Помнится, в детстве мы тайком таскали его книги. Саша не разрешала нам их читать, потому что считала, что некоторые сцены слишком кровавы для нежной детской психики. И мы читали тайком, с фонариком под одним одеялом.

Это были хорошие воспоминания, и я надеялась затронуть те самые струны в его душе, которые помогли бы вернуть мне прежнего Тёмку.

– Зачем ты это делаешь? – спросил он на третий день. Нужно было признаться, что мой план провалился, но я отказывалась отступать.

– Что делаю? – спросила с деланным изумлением, пытаясь мысленно просчитать его реакцию на мои возможные варианты ответа.

– Возишься со мной, – Тёма произнёс это так, как будто я делала что-то неимоверно глупое и раздражающее его. – Даже папа с мамой стали реже приходить, чтобы ты могла больше времени проводить со мной. Я же не идиот, я вижу ваши переглядывания.

Я смутилась. Мне казалось, что мы с родителями хорошо держимся и скрываем свои переживания.

– Зачем тебе это нужно? Впрочем, не говори, я сам всё знаю, – Тёма отвернулся к окну, и я мысленно застонала, разговор явно уходил в сторону от тропы позитива.

– Тём… – начала я, но он меня перебил.

– Мне не нужна твоя жалость, поняла? – Артём произнёс это так жёстко, как никогда прежде не заговаривал со мной. – Я предлагал тебе всё. Хотел быть с тобой, но был тебе не нужен. А теперь я уродливый инвалид, и ты сидишь со мной целыми днями как добропорядочная сиделка… Мне это не нужно. Уходи.

– Тёма… – я смотрела на него испуганно. Он что, и правда меня гонит? Я не хотела в это верить, но Артём уже отвернулся к окну, показывая, что моё присутствие здесь излишне.

Я медленно поднялась со стула. Положила книгу в сумку. Оправила платье. Растерянно обвела взглядом палату и заметила, что стакан пустой. А ведь кувшин поднимать лёжа неудобно. Налила в стакан воды, подвинула его ближе к Тёме. Потом отнесла стул к стене.

Всё это я делала медленно, как будто эти простые действия могли бы помочь оттянуть тот миг, когда мне придётся уйти.

И всё же, остановившись у кровати, я набрала воздуха, чтобы сказать… А что я могла ему сказать, кроме того, что мы все уже неоднократно ему говорили?

Мне ничего не оставалось, как принять неизбежное, развернуться и выйти из палаты. Если Тёма не хочет больше меня видеть, я не должна его принуждать.

Уже подошла к двери. И даже взялась за ручку. А потом подумала, какого хрена я делаю? Разве не повторяю сейчас ту же самую ошибку, отказываясь от Артёма?

Решительным шагом вернулась к нему, бросила сумку на стул. Скинула балетки. Тёма даже повернул голову, взглянул на меня хмуро и слегка удивлённо. Но меня это не остановило.

Я легла на край кровати, вытянувшись вдоль Тёминого тела, обняла его, положив голову на грудь. Так говорить было намного проще. Слова сами просились наружу, даже не нужно было их подбирать.

– Я здесь, потому что люблю тебя. Потому что нужна тебе так же, как и ты нужен мне. И я тебя больше не оставлю, как бы ты меня ни гнал.

Я почувствовала содрогания и подняла голову. Он что, плачет? Тёмка обхватил меня руками, сжал крепко, почти как раньше, уткнулся носом в макушку и рыдал. Сильно, страшно и почти без слёз.

Когда он чуть успокоился, я приподнялась на локте и посмотрела ему в лицо. Я лежала с изуродованной стороны, поэтому было легко касаться шрамов рукой, изучая их подушечками пальцев.

Тёма дёрнул было головой, пытаясь отвернуться, но я не позволила.

– Тебе должно быть противно, – с горечью произнёс он. – Я урод…

– Ты очень красивый, – не закрывая глаз, я прикоснулась к шраму губами и оставалась неподвижной несколько секунд. – Я знаю, какой ты – весёлый, остроумный, добрый и щедрый, ты любимец всех девушек и старушек, – с удовольствием услышала, как он хмыкнул в ответ на это, но на губах появился лишь слабый намёк на улыбку. – А это… – я снова коснулась шрама рукой, – мы сделаем всё, чтобы этого не было. Хорошо?

Он кивнул и снова крепко сжал меня.

А потом сняли швы, и доктор сообщил радостную новость: сустав прижился, но это лишь половина дела. Впереди нас ждала долгая реабилитация.

Но самое главное, что Тёмку наконец-то выписали домой.

Джека мы закрыли в комнате, потому что у него была привычка прыгать и обниматься при встрече, а Тёма мог не выдержать напора. Из-за двери слышалось царапанье и тоскливый скулёж.

Артём передвигался с помощью специального приспособления, ногу ещё нельзя было перегружать. Родители с двух сторон страховали его, чтобы не упал. Но всё же Тёмка делал первые самостоятельные шаги.

И сегодня вечером у нас будет праздник по этому радостному поводу.

В реабилитационный центр я возила Тёмку каждый день. Для этого мне даже пригнали Жука из Анапы, чтобы не возиться с такси.

Поначалу Артём быстро уставал, тогда он становился раздражительным и капризничал как маленький ребёнок. Но я всегда была рядом, чтобы вернуть его на тропу позитива, сохраняла терпение и любовь в своём сердце, даже если хотелось стукнуть Тёмку по голове.

Разумеется, я сдерживалась, ему и так достаточно травм.

Если нога постепенно заживала и начинала работать, то с лицом всё было сложно. Тёма жутко комплексовал, уже автоматически поворачивался к собеседнику левой стороной и отказывался выходить со мной на улицу. Весь его маршрут состоял от лифта до Жука и из Жука до реабилитационного центра.

И хотя доктор рекомендовал гулять и разрабатывать новое колено, Артём утверждал, что ему достаточно ходьбы по квартире.

В один солнечный сентябрьский день мне в голову пришла отличная идея. По крайней мере, в тот момент она казалась отличной.

Родители уехали за продуктами. Мы с Джеком отправились гулять. Тёма уже не мог долго обходиться без меня, тем более сейчас он и вовсе остался один в пустой квартире.

Мы перешли широкий проспект и оказались в парке. День был будний, людей прогуливалось не слишком много, и я спустила Джека с поводка, давая возможность порезвиться и погонять белок. Несмотря на хромоту, он оставался довольно проворным, и беготня среди шуршащих листьев доставляла ему удовольствие.

Звонок раздался почти тридцать минут спустя.

– Вы где? – спросил встревоженный голос Тёмы.

И тут мне в голову пришла та самая гениальная идея.

– В парке… – простонала в трубку. – Кажется, я вывихнула ногу и не могу идти…

– Я сейчас буду, – быстро проговорил он и отключился.

«Вот и отлично!» – подумала я, опускаясь на скамейку и следя рассеянным взглядом за Джеком.

Тёмке понадобилось минут двадцать на тот путь, что мы проделывали в четыре раза быстрее. Он отыскал меня взглядом и, опираясь на трость, захромал к скамейке. Очень хотелось подхватить его под руку и помочь, но я сдерживалась. Знала, для него важно ощущать свою самостоятельность.

– Боюсь, из меня так себе помощник… – Тёмка, тяжело дыша, опустился на скамейку.

– Не важно, – призналась я, – просто хотелось вытащить тебя из дома.

– Ты соврала?! – он смотрел на меня так обиженно, что хотелось рассмеяться.

– Прости, – нежно улыбнулась ему и поцеловала в изуродованную щёку. – Мне очень хотелось пошуршать с тобой осенними листьями, и я не придумала ничего другого.

На удивление Тёмка не стал ругаться, только вздохнул, то ли не желая спорить, то ли признавая мою правоту. Несколько минут мы молча сидели на скамейке, жмурясь от по-прежнему яркого солнца, и следили за Джеком, который загнал очередную белку на дерево и теперь обиженно лаял, сидя внизу.

А потом, отдохнув, медленно побрели по пустынной аллейке. Слева от меня хромал на левую ногу Тёма, справа – Джек на правую заднюю лапу. И я засмеялась.

Артём вопросительно вскинул брови.

– Вы очень гармонично смотритесь, – я указала на симметрию. Тёма тогда странно посмотрел на меня, не разделяя моего веселья. И я поняла, что нужно действовать более решительно.

Той же ночью я пришла в его комнату. Скользнула под одеяло, прижимаясь к тёплому телу.

– Алин, ты чего? – Тёмин голос со сна был хрипловатым.

– Ш-ш, – я прижала палец к его губам, а потом заменила его своими губами.

Тёмка ощутимо напрягся, не зная, как реагировать.

– Я люблю тебя, – прошептала, – и хочу быть с тобой… если позволишь.

Он думал всего пару секунд, а потом обхватил меня руками, прижимая к себе и целуя в ответ.

Ночью, когда Тёмка уснул, я выскользнула из его объятий и вернулась в свою комнату. Не хотелось смущать родителей.

Но утром, за завтраком, они как обычно переглянулись, и мама озвучила:

– Нам нужно вернуться домой, вы тут без нас справитесь?

Теперь уже переглянулись мы с Тёмой. Я покраснела, понимая, что если квартира будет в нашем полном распоряжении…

– Справимся, – улыбаясь, ответил Тёмка. И от этой его прежней улыбки защипало глаза.

Мама подошла ко мне, обняла и поцеловала в макушку:

– Вот и славно.

– У меня есть отличная новость, – оглядев нас подозрительно блестящим взглядом, сообщил папа: – Я нашёл клинику, где Тёмке вернут лицо.