Глава 8: От победы — к заботам. Дела мирного дня.

Суд вершился в большом зале замка Маккена — там, где под тёмными балками собирались советы клана и где память о прежних лордах словно жила в самом камне. Факелы горели ровно, их свет ложился на щиты с волчьими знаками и на суровые лица воинов, выстроившихся вдоль стен. Воздух был тяжёл от дыма, сырости и недавнего напряжения — того особого напряжения, что остаётся после боя, когда кровь ещё не пролилась, но судьбы уже решены.

На возвышении сидела леди Эвелин. Венец клана покоился на её голове, и в этот час он был не украшением, а знаком власти, которую она приняла без колебаний. По правую руку от неё стоял лорд Роберт — бледный, ещё не до конца оправившийся от ран, но прямой и собранный. По левую — лорд Грегор, чьё присутствие само по себе придавало суду вес и неоспоримую законность.

Магнус и Малькольм были выведены вперёд, без оружия, под надёжной стражей. Цепи не сковывали их рук, но каждый знал: это была милость, а не слабость.

Сначала вывели предателя — того самого тихого помощника плотника, что годами жил при замке, ел хлеб Маккена и улыбался служанкам. Он стоял, дрожа, не поднимая глаз.

Эвелин смотрела на него долго. В её взгляде не было ярости — лишь усталое разочарование.

— Я хотела изгнать тебя с этих земель, — произнесла она негромко. — Пусть бы ты ушёл нищим, но живым.

В зале прошёл глухой ропот. Лорд Грегор сделал шаг вперёд и склонился к ней.

— Леди, — сказал он тихо, но твёрдо, — изгнание — лёгкое наказание для изменника. Люди клана не поймут милости там, где была угроза детям и дому. Предательство должно быть пресечено так, чтобы память о нём удерживала других.

Эвелин прикрыла глаза на мгновение. Средневековье…дикое время. Затем кивнула.

Приговор был краток. Предателя увели — и никто не попытался вступиться.

После этого настал черёд главных виновников.

Лорд Роберт поднялся. Его голос был всё ещё слабее прежнего, но слова звучали ясно:

— Магнус Маклафлин и Малькольм, сын без имени, вы признаны виновными в нарушении мира, в набеге на земли клана Маккена, в поджоге амбаров, разрушении домов поселян и в потраве ячменного поля. По праву меча вы могли быть казнены.

В зале воцарилась тишина.

— Однако леди Эвелин, хозяйка этих земель, избрала иной путь, — продолжил Роб. — Путь справедливости, а не мести.

Он обернулся к ней. Эвелин поднялась.

— За себя и за клан Маккена я принимаю виру, — сказала она. — Двадцать серебряных пенни за Магнуса Маклафлина. Двадцать — за Малькольма. И ещё десять — за ущерб, нанесённый моим людям: за сожжённые дома, амбары и вытоптанное поле.

Малькольм резко поднял голову.

— Это грабёж! — выпалил он. — Ты требуешь слишком…

— Молчи, — перебил его Магнус.

Он шагнул вперёд, склонился в поклоне — не глубоком, но достаточном.

— Я принимаю виру, — сказал он глухо. — Управляющий моего замка доставит серебро в течение пяти дней.

Эвелин кивнула.

— До тех пор вы останетесь в темнице замка, — произнесла она. — Под надёжной охраной. Любая попытка бегства или обмана будет означать смерть без суда.

Приговор был вынесен.

Позже, уже без лишних глаз, Эвелин, Роберт и Грегор ещё раз обсудили судьбу пленников — хладнокровно, как обсуждают не людей, а узлы на карте. И лишь убедившись, что решение верно и для клана, и для короля, они вернулись в зал.

Там лорд Роберт от имени леди Маккена объявил суд закрытым.

Когда Магнуса и Малькольма увели, Эвелин осталась стоять, чувствуя, как на неё смотрят — с уважением, с благодарностью, с новой верой.

В этот день она перестала быть лишь женой лорда Маккена. Она стала его равной.

Леди Фиона выступила вперёд, опираясь на посох, и зал сам собой притих. В её осанке больше не было прежней холодной надменности — лишь достоинство хозяйки дома, пережившей тревогу и сохранившей его.

— Во славу клана Маккена и в честь наших союзников, доблестного рода Мак Гилле-Бригге, — произнесла она звучно и торжественно, — объявляю пир. Пусть он станет свидетельством нашей победы и знаком благодарности тем, кто пришёл на помощь в тяжёлый час и сокрушил врага у наших стен.

По залу прокатился одобрительный гул.

— А ныне, — продолжила леди Фиона, — всем, кто держал оружие, кто стоял на стенах и охранял дом, надлежит отдохнуть, смыть с себя пыль и тревогу, перевязать раны и привести себя в порядок. Пир не терпит усталых и измождённых.

С этими словами она склонила голову — жест редкий и весомый — в сторону Эвелин и лорда Грегора.

Зал начал понемногу пустеть. Воины расходились, переговариваясь вполголоса, слуги спешили выполнять распоряжения, а тяжесть пережитого медленно отпускала стены замка.

Эвелин тоже ушла.

Она не задержалась в покоях: быстро омылась прохладной водой, смывая запах дыма и металла, сменила доспехи на простое, но чистое платье и, не заботясь о причёске, почти бегом направилась туда, где были дети.

Сердце билось часто и неровно. Почти десять дней… целая вечность. Она толкнула дверь и замерла на пороге.

Мир сузился до двух колыбелей, до тихого дыхания, до крохотных лиц, которые уже казались ей и знакомыми, и новыми одновременно. Они подросли — совсем чуть-чуть, но мать чувствует это без мер и слов. Щёчки стали плотнее, пальцы — увереннее, движения — живее.

Эвелин опустилась на колени, забыв обо всём — о суде, о врагах, о власти.

— Я здесь… — прошептала она, едва касаясь их ладоней.

И только теперь, среди тишины и детского дыхания, тревога последних дней наконец отступила, уступив место той самой силе, ради которой стоило сражаться.

Большой зал замка Маккена к вечеру преобразился так, словно сам камень стряхнул с себя тревогу прошедших дней. Высокие стены, ещё недавно гулко отдававшие шаги дозорных и лязг оружия, теперь были украшены гобеленами со знаками клана и старыми боевыми штандартами, вынесенными из оружейных ниш. Между ними горели факелы и масляные светильники, отчего камень теплел и словно дышал живым огнём.

Длинные дубовые столы, составленные в подкову, были накрыты тяжёлыми льняными скатертями. На них теснились блюда, щедрость которых говорила сама за себя: целые туши запечённых кабанов с румяной корочкой, фаршированные яблоками и травами; оленина, томлёная в вине и мёде; гуси и лебеди, украшенные собственными перьями, словно живые. Между большими блюдами стояли миски с тушёной репой и луком, густыми похлёбками, ячменными кашами с салом, свежим хлебом и сыром. Отдельно — блюда с солёной рыбой, копчёным угрём и пряной селёдкой.

Кувшины с элем и тёмным пивом сменялись бочонками вина — красного, терпкого, привезённого с юга, и светлого, кислого, местного. Для знатных гостей подавали мёд — густой, янтарный, пахнущий лесом и летом.

Когда все расселись, шум зала стал похож на морской прибой: смех, голоса, звон кубков, удары ножей о деревянные доски. Воины, ещё утром стоявшие плечом к плечу на стенах, теперь рассказывали друг другу, перебивая и преувеличивая, кто первым заметил дым, кто пустил удачную стрелу, кто удержал пролом. Смех был громким, иногда грубым, но в нём звучала радость живых людей, избежавших гибели.

Лорд Грегор сидел среди своих, сдержанно улыбаясь и принимая тосты — без бравады, но с той спокойной уверенностью, что рождается из хорошо выполненного долга. Роберт, ещё бледный, но уже окрепший, поднимал кубок медленно, и каждый раз зал отвечал ему уважительным гулом: его стойкость в защите замка не осталась незамеченной.

Музыканты — двое старых арфистов и молодой волынщик — заняли место у очага. Их мелодии были просты, но цепляли сердце: сначала — протяжные, почти печальные, затем всё быстрее и веселее, пока кто-то из молодых воинов не пустился в пляс прямо между столами, под общий смех и одобрительные крики.

Когда в зал вошла Эвелин, шум на мгновение стих, а затем поднялся вновь, но уже иным — тёплым, уважительным. Она шла не как гостья, а как хозяйка, и это чувствовалось в каждом взгляде, что следил за ней. Венец леди клана сверкал в свете факелов, но не затмевал её лица; напротив, подчёркивал спокойствие и ту внутреннюю силу, что пришла к ней через испытание.

Леди Фиона поднялась первой.

— За дом Маккена, — сказала она громко, — за союз и за тех, кто доказал сегодня, что стены крепки не камнем, а людьми.

Кубки взметнулись вверх, и зал ответил единым голосом.

Пир продолжался долго — до тех пор, пока факелы не начали догорать, а смех не стал тише и мягче. Но в эту ночь никто не спешил ко сну. Победа была ещё слишком свежа, а радость — слишком полна, чтобы отпускать её без прощального тоста.

Утро следующего дня вступило в замок Маккена тихо и уверенно, словно само знало: тревоги отступили, и камень может снова служить миру, а не войне. Над двором стлался лёгкий туман, в котором поблёскивали капли росы; солнце поднималось неторопливо, озаряя стены мягким, почти ласковым светом. Колокол не бил тревогу — он созывал к обычному, мирному дню.

— Слава Богу, — пробормотал сэр Дональд, перекрестившись, когда распорядился открыть кладовые. — Давно в этих стенах утро не было таким… обычным.

В большом нижнем зале, где ещё вчера стояли бочки с элем для пира, теперь аккуратно раскладывали ящики и сундуки с дарами лорда Торберна. Дональд, человек обстоятельный и привыкший к счёту и порядку, ходил от одного к другому, словно ребёнок в мастерской чудес.

— Посмотрите только, миледи, — воскликнул он, обращаясь к Эвелин и едва сдерживая восторг. — Зеркала! Настоящие! Не полированный металл, а стекло — ровное, чистое. В них… — он наклонился и всмотрелся, — в них видно каждую морщинку, клянусь святым Колумбой.

— Вот уж что тебя порадовало, Дональд, — сухо заметила Агнес, но и сама задержала взгляд на зеркальной поверхности, невольно поправив платок.

— А это, — Дональд бережно поднял связку предметов, — писчие принадлежности. Перья металлические, чернила густые, не выцветают. И книги… — он погладил ладонью толстый переплёт. — Бумага, миледи. Не пергамент. Плотная, ровная. Здесь можно вести учёт доходов и расходов годами, и ничего не пропадёт, не сотрётся, не свернётся в трубку, как эти бесконечные свитки.

Эвелин кивнула, и в её глазах мелькнула тень улыбки.

— Значит, замок будет знать каждый пенни, — сказала она спокойно. — Это хороший подарок. Самый полезный.

На кухне царило оживление и совсем иного рода радость. Мэг, краснощёкая и шумная, уже распоряжалась, как полководец перед сражением, но с куда более мирными целями.

— Вот это пряности! — восклицала она, развязывая мешочек и нюхая его содержимое. — Клянусь, такими только лордов кормят. А мука — белая, как первый снег! Девки, — крикнула она помощницам, — сегодня варим бульон для раненых, а к вечеру — мясо для воинов лорда Грегора. Пусть знают, что у нас умеют благодарить!

— И не жалей мёда, — добавила Сара. — После боя сладкое идёт на пользу.

— Не учи, — отмахнулась Мэг, но без злости. — Я и сама знаю.

Тем временем в одной из тёплых зал, ближе к солнечной стороне, женщины клана раскладывали травы, мази и склянки. Запахи стояли густые — шалфей, тысячелистник, календула, что-то горькое и терпкое, незнакомое многим.

— Это от боли, — объясняла одна из старших женщин, показывая на тёмную настойку. — А это — чтобы жар сбить. Лорд Торберн знает толк в зельях.

— И в людях, — тихо сказала Эвелин, наблюдая, как осторожно перевязывают плечо молодому воину.

— Истинная правда, миледи, — отозвалась Мораг. — Такие дары просто так не делают.

Раненые лежали спокойно, без стонов, и в этом тоже было знамение: худшее позади. Кто-то шутил, кто-то дремал, а кто-то благодарил женщин неловкими, но искренними словами.

К полудню замок снова жил размеренной жизнью: считали, готовили, лечили, приводили в порядок оружие и доспехи. И в этом простом, почти будничном труде ощущалась настоящая победа — та, что приходит не с криком, а с возможностью снова строить, а не разрушать.

Лорд Грегор, человек рассудительный и не привыкший к поспешным решениям, объявил своё намерение остаться в замке Маккена.

— Я не уйду, пока вира не будет доставлена сполна, — сказал он за утренним столом спокойно, словно речь шла о погоде. — И ещё неделю-другую побуду. Пусть мои люди отдохнут, а ваши — убедятся, что союз не на словах.

— Мы рады этому, милорд, — ответил Роберт, и в его голосе звучало искреннее облегчение. — Ваше присутствие — лучшая защита от новых глупостей соседей.

Леди Фиона молча кивнула. Лишь когда зал опустел и они остались с Эвелин наедине, она задержала невестку у двери, словно собираясь с духом. Леди Фиона, привыкшая держаться прямо и строго, вдруг показалась старше, чем прежде.

— Эвелин, — сказала она медленно. — Я была к тебе несправедлива.

Эти слова дались ей тяжело; видно было, что она не часто их произносит.

— Ты пришла в мой дом чужой, и я видела в тебе угрозу, а не опору. Я ошиблась.

Она шагнула ближе и, неожиданно для самой себя, обняла Эвелин — неловко, но крепко.

— Прости меня. И… если захочешь, можешь звать меня матерью. Не из долга. По сердцу.

Эвелин на мгновение замерла, а потом тихо ответила:

— Матушка… спасибо.

Фиона отвернулась, чтобы скрыть влажный блеск в глазах, и жестом велела следовать за собой. Они прошли по узкому коридору, о существовании которого Эвелин и не подозревала, спустились по винтовой лестнице и остановились у тяжёлой двери, замаскированной под каменную кладку.

Фиона отперла замок.

Комната была небольшой, но надёжной, без окон. Вдоль стен стояли сундуки, а на полках, выстланных сукном, покоились украшения клана: массивные торки из золота и серебра, броши, кольца с камнями тёмных и глубоких оттенков, ожерелья, тяжёлые, как сама власть.

— Это должно было быть твоим с первого дня, — сказала Фиона глухо. — Я держала это при себе… из упрямства. Она откинула крышку одного из сундуков. Внутри аккуратно лежали мешочки с монетами.

Эвелин невольно задержала дыхание.

— Мы… богаты, — произнесла она медленно, больше для себя, чем вслух.

— Маккены всегда умели копить, — ответила Фиона. — И воевать. Но время меняется. Ты это понимаешь лучше меня.

Эвелин провела пальцами по холодному металлу украшений и вдруг ясно ощутила не тяжесть сокровищ, а их возможности.

— Тогда мы начнём иначе жить, — сказала она наконец. — Что-то купим у лорда Торберна: инструменты, книги, лекарства. А кое-что… — она задумалась, — кое-что мы можем сделать сами.

Леди Фиона посмотрела на неё внимательно, уже без прежней настороженности.

— Ты мыслишь как хозяйка, — произнесла она с одобрением. — И как леди клана.

Эвелин улыбнулась — спокойно, уверенно. В этот миг она окончательно поняла: дом Маккена стал её домом.

Эвелин сидела за своим столом в кабинете, перед ней лежали бумаги, перо в руках, и взгляд её был сосредоточен на линиях, которые постепенно оживали на бумаге. Она обводила клумбы, грядки и дорожки, рисовала маленькие фигурки для сада, лавочки и место для будущей детской площадки — где смех и игры должны были разгонять утреннюю тишину.

— Сэр Дональд! — позвала она, не поднимая головы. — Пригласи плотника и садовника. Начнём с грядок и клумб, а потом — детскую площадку. Всё должно быть безопасно и красиво.

Сэр Дональд поклонился и улыбнулся:

— Будет исполнено, леди. Лучших мастеров я соберу сам.

В этот момент в кабинет вошёл Роберт. Он склонился к столу и с любопытством посмотрел на её рисунки.

— Что это у тебя, Эвелин? — спросил он. — Я вижу грядки, сад… а вот эта часть…что это?

— Детская площадка, — кивнула она, улыбаясь. — Песочница, качели, маленькая горка. Чтобы у детей было место для игр, смеха, радости.

Роберт наклонился, разглядывая линии и фигуры:

— Великолепно! — сказал он с искренним восторгом. — И я хочу руководить строительством площадки, наблюдать за каждой деталью, чтобы всё было как надо.

— Конечно, — ответила Эвелин. — А я займусь садом и огородом.

Когда садовник наконец пришёл, он с недовольным видом оглядел её чертежи:

— Леди, это же… как у англичан, всё по верёвочкам, линии, прямые грядки… слишком идеально. У нас же традиции и хаос природы, в этом и красота.

Роберт фыркнул, нахмурив брови:

— Не спорь, а делай как сказала леди Эвелин.

Садовник посмотрел на него, потом на Эвелин, и лишь слегка кивнул, хотя недовольство всё ещё читалось в его морщинистом лице.

— Ну что ж, — тихо сказала Эвелин, — пусть будет по-моему. И даже если это будет выглядеть слишком аккуратно.

Солнце играло на её волосах, глаза блестели от волнения, сердце наполнялось радостью и ощущением спокойствия. Она поняла, что настоящая сила леди клана — не только в мечах и приказах, но и в заботе о будущем, о людях, которых она любит.

— Завтра начнём работы, — сказала Эвелин, сворачивая рисунки. — Сэр Дональд, следи, чтобы всё шло по плану. Роберт, за детской площадкой присмотри ты. И пусть садовник делает, как велено.

— Будет исполнено, леди, — сказал лорд Роберт, и его глаза искрились гордостью. — Никакой другой леди я бы не доверил такое дело.

Эвелин снова взглянула в окно. Птицы пели, листья блестели, а впереди был новый день, полный труда, заботы и надежды. И для неё, и для её детей он обещал радость и спокойствие, которого так не хватало в годы тревог и битв.

И работа закипела. Плотники рубили доски, садовник прокладывал ровные грядки, слуги носили воду, а дети то и дело проскакивали между взрослыми, смех их был звонок и радостен, как колокольчики на башнях замка.

Эвелин ходила между ними, направляла, поправляла, советовала, улыбаясь каждому — и взрослым, и детям. В её глазах светилась не только забота, но и гордость: замок Маккена жил, и не только стенами и башнями, но и теми, кого она любила и кого оберегала.

таким сад был

таким сад стал

В заботах и новых свершениях проходили дни и недели. Лето вступило в свои права, и замок Маккена наполнялся ароматами цветущих садов, свежестью трав и тихим журчанием воды в новых каналах. Сад благоухал, и каждый уголок радовал глаз: сюда были посажены редкие растения, привезённые Эвелин от отца, туда — растения из садов лорда Торберна, которые она тщательно пересадила и укоренила с заботой и любовью. Цветник пестрел невероятными красками, словно художник, вдохновлённый природой, рассыпал акварельные мазки по зелёному холсту, а каждый аромат — от душистых роз до полевых трав — говорил о терпении и мастерстве хозяйки замка.

Появилась зона для гриля, где можно было жарить мясо и овощи, ловко устанавливая угли и поддерживая ровное тепло; рядом возвышалась удобная беседка, в тени которой можно было уединиться с книгой или вести тихий разговор. Кухарка Мэг не могла не радоваться новым рецептам от леди Эвелин, ведь теперь она имела возможность готовить блюда, о которых раньше даже представления не имела: шашлык, паста, пицца, блины, вареники и пельмени, а соус…м, восторг!

Но хозяйственные заботы не ограничивались кухней. От лорда Торберна прибыл мастер, искусный в строительстве и устройстве удобств: он сделал точные замеры для будущей бани, водопровода, остекления окон в хозяйских комнатах, детской и гостевых покоях. Эвелин с особым интересом следила за каждым планом, за каждым чертежом, задавая вопросы, предлагая изменения. — «Пусть в детской будет мягкий пол, — говорила она, — чтобы Лиам и Оливия могли ползать и играть, не боясь ушибов. А окна гостевых пусть откроют вид на сад, чтобы цветы были видны даже с кровати». Мастер кивал, записывал, пояснял, что с канализацией дело непростое, но обещал найти решение, которое будет и надёжным, и удобным. Составив смету, Эвелин отметила с удовлетворением, что средств хватает, и хотя расходы были значительными, они были оправданными: всё для детей, для семьи, для жизни.

Лиам и Оливия робко делали свои первые самостоятельные шаги, держась за ручки няни, но глаза их горели любопытством. Няня направляла их к песочнице с низкими бортиками, показывала качели, на которых малыши могли покачиваться сидя с поддержкой взрослых, а маленькая горка позволяла детям медленно спускаться, при этом не боясь упасть. Их смех, высокий, звонкий, будто капли утреннего дождя, разносился по двору и смешивался с шелестом листвы, с запахом свежескошенной травы и цветущих растений.

— Мама! — кричал Лиам, с восторгом пытаясь встать на ногах и сделать несколько шагов сам. — Мотли, мотли, мам! — отвечала девочка, тянувшись к мягкой песочнице.

Так в один из утренних часов к замку Маккена прибыл аббат Кринан, посланник лорда Торберна. Его одежда была строгой, но взгляд теплый и внимательный; в руках он нес небольшую корзиночку. Эвелин и Роб встретили его у главного входа, а дети, Лиам и Офелия, уже ползали у ног няни, любопытно поглядывая на нового гостя.

— Леди Эвелин, — сказал аббат тихим, мягким голосом, — прошу принять эти дары с доброй волей. Они маленькие, но, надеюсь, принесут радость вашим детям.

Он осторожно поставил корзиночку на пол и из неё выглянули два крошечных котёнка — мальчик и девочка, серые с серебристым отблеском на шерсти, словно утреннее облако осветило их спинки. Лиам и Оливия в один миг замерли, глаза расширились, ротики округлились от удивления.

— Мааааа… — пробормотал Лиам, протягивая к одному котёнку ручки. — Киса! — выдохнула Оливия, осторожно дотрагиваясь до второго.

Эвелин улыбнулась, её сердце наполнилось тёплой радостью. Она села на низкую скамеечку, подставляя маленьким детям корзиночку, чтобы они могли безопасно играть.

— Пусть это будут Пушок и Дымка, — сказала она, — ваши маленькие друзья. Заботьтесь о них.

Роб наблюдал за этой сценой с лёгкой улыбкой и тихим смехом:

— Эвелин, — сказал он, — теперь малыши научатся не только ходить и ползать, но и любить, заботиться.

Котята с любопытством нюхали детские пальчики, мягко царапали маленькие ладошки и щекотали носики малышей. Их серебристая шерсть играла на утреннем солнце, а тихое мурлыканье, почти как колыбельная, наполняло комнату уютом и миром.

Эвелин задумалась: «Надо будет сделать для них в маленькую корзинку мягкие подушки, может даже маленькие игрушки… чтобы дети и котята росли вместе».

Аббат Кринан тихо улыбнулся, наблюдая за всей сценой: «Вижу, — подумал он, — что леди Эвелин не только хранительница замка и справедливости, но и истинная мать, даже в самой маленькой и трепетной форме жизни».

Эвелин наблюдала за ними, её сердце наполнялось радостью и тихой гордостью. Она вспомнила своё собственное детство, и в памяти всплыли мягкие игрушки: зайчики с длинными ушками, мишки с добрыми глазами, маленькие ослики. И она решила, что такие игрушки должны быть у её детей. Села за стол и начала рисовать на бумаге эскизы: аккуратные линии, мягкие формы, забавные мордочки животных — каждая деталь продумывалась так, чтобы развивать воображение малышей и радовать их.

— Роб, посмотри, — обратилась она нему, когда тот вошёл в кабинет, — я хочу, чтобы дети имели игрушки, какие были у меня в детстве. Зайчики, мишки, ослики. Я нарисовала, как они будут выглядеть.

Роб посмотрел на рисунки и расплылся в широкой улыбке:

— Эвелин, это чудо! — сказал он. — А знаешь, что я думаю? Этих игрушек надо пошить больше, скоро будет ярмарка и это можно хорошо продать.

— Хорошо, — улыбнулась Эвелин, — это было бы здорово.

— Чем еще думаешь заняться?

— Думаю, и правда я думаю. Хочу поехать в деревню в долине, надо прикинуть с местным баиле, кажеться, Доном где лучше поставить маслопресс. Будем делать масло изо льна и рапса. Ты видел, какое пышное поле с рапсом! — восторженно закончила Эвелин.

— Эвелин, я не буду уже ничему удивляться, если ты говоришь, что масло из рапса пригодное, то я только за.

— Пригодное и вкусное, его тоже будем продавать. И многое другое… задумок много.

— Эвелин, я с тобой.

— Спасибо Роб. Ты мне стал настоящим братом.

И так, среди смеха детей, шелеста листвы, щебета птиц и лёгкого летнего ветра, который колышет новые растения, замок Маккена жил новой жизнью — жизнью забот, радостей, свершений и первых открытий малышей. Каждый день приносил свои маленькие чудеса, и Эвелин понимала: именно эти дни, полные труда, любви и мудрости, делают её истинной хозяйкой замка и его будущей защитницей.