Эпилог

Лето пришло внезапно. После дождливого мая, который никак не хотел уступать место теплу, июнь распахнул небо, и солнце залило город таким светом, что даже старые серые дома казались новыми. Я стояла у окна в нашей спальне, смотрела на балкон, где цвели ромашки, и чувствовала, как внутри меня, там, где еще недавно был страх, теперь распускается что-то огромное, светлое, живое.

Сегодня была наша свадьба.

Я не спала всю ночь. Не от волнения — от счастья, которое переполняло меня так, что не было места сну. Михаил спал рядом, и я слушала, как бьется его сердце. Ровно, сильно, уверенно. Я не считала удары — я просто слушала. Я научилась не считать. Я научилась просто любить.

В пять утра я тихонько встала, чтобы не разбудить его, и пошла на кухню. Ваза с ромашками стояла на столе — он принес их вчера вечером, огромный букет, такой же, как в тот день, когда сделал предложение в ординаторской. Я коснулась лепестков пальцами, вдохнула их запах — горьковато-свежий, травяной, напоминающий о поле, о лете, о том дне, когда все началось.

Рядом с вазой стояла кружка. Та самая, с надписью «Лучший доктор», поцарапанная, старая, которую мне подарили пациенты на Новый год. В ней когда-то стояли первые ромашки — те, что он подарил мне 8 Марта. Я хранила ее как зеницу ока. Она стояла на самом видном месте, и я смотрела на нее каждое утро, чтобы помнить. Помнить, как все начиналось. С ромашек в кружке. С его улыбки. С моего растерянного «спасибо».

— Не спишь? — я обернулась. Михаил стоял в дверях кухни, заспанный, в моей старой футболке, с растрепанными волосами. Он был прекрасен.

— Не могу, — улыбнулась я. — Слишком много счастья.

— Я тоже, — он подошел, обнял меня, прижался щекой к моей макушке. — Ты готова?

— Я готова, — сказала я. — Я была готова с того дня, как ты подарил мне ромашки.

Он поцеловал меня, и я почувствовала, как его сердце бьется в такт моему. Ровно, спокойно, как у человека, который нашел то, что искал. Как у человека, который наконец-то может дышать полной грудью.

Мы собирались не спеша. Я надела платье — легкое, белое, с кружевом и тонкими бретелями, которое выбрала месяц назад. Оно было не пышным, не торжественным, а простым и светлым, как ромашка. Волосы я распустила, вплела в них несколько живых ромашек — тех, что он принес вчера. В зеркале отражалась женщина, которую я не узнавала. Не врач в белом халате, не заведующая отделением, не Наталья Сергеевна. А Натали. Счастливая. Любящая. Живая.

Михаил ждал меня в гостиной. Он был в светлом костюме, с ромашкой в нагрудном кармане. Увидел меня и замер. В его глазах были слезы.

— Ты самая красивая, — сказал он. — Я не заслуживаю такого счастья.

— Заслуживаешь, — я подошла, взяла его за руку. — Мы оба заслужили. Мы выстрадали. Мы вылечили друг друга.

Он поцеловал мою руку, и мы вышли из дома.

Парк, который он построил, сегодня был нашим. Мы ехали туда в машине, держась за руки, и я смотрела в окно на город, который стал моим домом. Здесь я встретила его. Здесь я научилась дышать. Здесь я нашла любовь.

У входа в парк нас встречали гости. Настя, Леночка, Семен Борисович, мои коллеги, которые стали друзьями. Аня с мужем и детьми. Мама и папа, которые приехали накануне и теперь смотрели на меня с глазами, полными слез. Друзья Михаила, его команда, тот самый Коля, который открыл для нас оранжерею. Все они улыбались, и я чувствовала, как сердце переполняется благодарностью.

Мы пошли по аллее. Азалии цвели — белые, розовые, красные, они горели на солнце, как тысячи маленьких огней. Ромашки были везде — они росли вдоль дорожек, стояли в вазах, свисали с арок. Пахло летом, цветами, счастьем.

Аллеря Натали встречала нас табличкой, которую он повесил в день открытия. Я коснулась пальцами своего имени, выгравированного на металле, и улыбнулась. Рядом с табличкой стоял маленький столик, на котором… я подошла ближе и ахнула.

Там стояла кружка. Та самая. С надписью «Лучший доктор». В ней были ромашки — свежие, белые, с желтыми серединками. Я повернулась к Михаилу.

— Ты… как?

— Это была идея Насти, — он улыбнулся. — Она сказала: «Кружка должна быть здесь. Чтобы все видели, с чего все начиналось». Я подумал, что она права.

Я смотрела на кружку, на ромашки, на свое имя на табличке, и чувствовала, как слезы текут по щекам. Не от грусти — от счастья.

— Это началось здесь, — сказала я. — С ромашек в кружке. С твоей улыбки. С моего «спасибо».

— А продолжится здесь, — он взял меня за руку. — На всю жизнь.

Церемония проходила в амфитеатре, у пруда. Мы стояли под аркой, увитой ромашками, и я смотрела на него — на мужчину, который изменил мою жизнь. Который научил меня дышать. Который подарил мне весну.

— Мы собрались здесь, чтобы соединить сердца Натали и Михаила, — сказала регистраторша, и ее голос плыл над парком, разносясь между деревьями. — Их история — это история любви, которая победила страх. Которая пришла не тогда, когда ее ждали, и не в том обличье, которое представляли. Она пришла в виде ромашек, купленных в ларьке у метро. Она выросла из боли и надежды. И сегодня она цветет здесь, на этой аллее, названной в честь женщины, которая спасла сердце мужчины, а он спас ее душу.

Я плакала. Михаил плакал. Наши гости плакали. Мы стояли, держась за руки, и я чувствовала, как его сердце бьется под моими пальцами. Ровно, сильно, уверенно.

— Натали и Михаил, — сказала регистраторша. — Обменяйтесь кольцами.

Он надел кольцо мне на палец — простое, золотое, с гравировкой внутри: «Дыши. Всегда». Я надела кольцо ему. С такой же гравировкой. Потому что мы дышали друг другом. Всегда.

— Объявляю вас мужем и женой, — сказала регистраторша. — Вы можете поцеловать невесту.

Он поцеловал меня. Долго, нежно, как тогда, в оранжерее, как на поле, как каждое утро, когда я просыпалась рядом с ним. Гости аплодировали, кто-то кричал «горько», кто-то плакал. Я слышала мамин голос: «Натали, дочка, я так счастлива!» — и папин: «Молодец, зять!». Я чувствовала, как Настя обнимает Леночку, как Семен Борисович вытирает слезы, как Коля подмигивает мне из первого ряда. Это был самый счастливый день в моей жизни.

После церемонии был фуршет. Столы стояли на аллее, среди азалий и ромашек. Гости ели, пили, танцевали, и я смотрела на них и чувствовала, как внутри меня растет что-то огромное, светлое, живое. То, что я так долго не позволяла себе. То, что наконец-то расцвело.

— Натали, — сказал Михаил, подходя ко мне. — Танцуем?

— Танцуем, — я взяла его за руку.

Мы танцевали на аллее, названной в мою честь. Музыка играла тихо, почти неслышно, но нам не нужна была музыка. Мы слышали только наши сердца. Бьющиеся в унисон.

— Помнишь, — сказал он, — я обещал, что мы будем сидеть на траве и молчать?

— Помню.

— Мы молчим сейчас. И это лучшее молчание в моей жизни.

Я улыбнулась, прижалась щекой к его груди. Его сердце билось ровно, сильно, уверенно. Я не считала удары. Я просто слушала.

— Михаил, — сказала я.

— Да?

— Я хочу, чтобы мы приезжали сюда каждый год. В день нашей свадьбы. Смотреть на азалии. Вспоминать, как все начиналось.

— Мы будем приезжать, — он поцеловал меня. — Каждый год. Всегда.

Вечером, когда гости разъехались, мы остались в парке одни. Солнце садилось, окрашивая небо в розовый и золотой. Фонари зажглись, и их свет упал на аллею, на табличку с моим именем, на кружку, которая стояла на столике.

— Я хочу забрать ее домой, — сказала я, беря кружку в руки. — Она будет напоминать нам.

— Она всегда будет с нами, — он обнял меня. — Как ромашки. Как наша любовь.

Мы пошли по аллее, держась за руки. Я несла кружку, в которой когда-то стояли первые ромашки. Теперь в ней были свежие цветы — те, что он поставил сегодня утром. Они пахли полем, летом, нашей историей.

— Натали, — сказал он.

— Да?

— Я хочу, чтобы ты знала. Я никогда не перестану удивляться тому, что ты выбрала меня. Что ты — такая — решила быть со мной. С архитектором, который не умеет беречь себя. Который пьет кофе литрами. Который работает по ночам.

— А я — врач, который не умеет отдыхать, — я посмотрела на него. — Который работает сутками. Который забывает поесть. Мы идеально подходим друг другу.

— Идеально, — он улыбнулся. — Натали, я хочу, чтобы мы построили дом. Как я обещал. С садом. С ромашками. Чтобы наши дети росли среди цветов.

— Давай построим, — я взяла его за руку. — Я хочу, чтобы у нас был дом. Где мы будем стареть вместе. Где будем пить чай по утрам. Где будем смотреть, как растут наши дети.

— Они будут, — он поцеловал мою руку. — Я обещаю.

Мы вышли из парка, сели в машину. Я держала кружку на коленях, смотрела на ромашки, которые качались в такт движению, и думала о том, что мы справимся. Что мы будем строить свою жизнь, как он строил этот парк — с любовью, с вниманием к деталям, с верой в то, что это останется. Что это будет нужно не только нам.

Дома я поставила кружку на стол, рядом с вазой, где стояли ромашки. Теперь их было две — ваза и кружка. Как два сердца. Как два дыхания. Как мы.

— Михаил, — сказала я.

— Да?

— Я хочу, чтобы мы всегда так жили. Среди ромашек. Среди любви. Среди счастья.

— Мы будем, — он обнял меня. — Всегда.

Мы сидели на кухне, держась за руки, и я смотрела на кружку, в которой когда-то стояли первые ромашки, и думала о том, как все начиналось. С того утра, когда он подарил мне скромный букетик, купленный в ларьке у метро. С того дня, когда я поставила его в эту кружку и подумала: «Ромашки — это несерьезно».

А они были серьезными. Самыми серьезными в моей жизни. Потому что они привели меня к нему. К мужчине, который научил меня дышать. Который показал мне весну. Который подарил мне любовь.

Я взяла кружку в руки, поднесла к лицу. В ней еще пахло ромашками — теми, что стояли сегодня на аллее. Горьковато-свежий, травяной аромат наполнил легкие, и на секунду мне показалось, что я снова там, в ординаторской, и он протягивает мне цветы, и я не знаю, что сказать, и сердце мое бьется где-то в горле.

— О чем ты думаешь? — спросил Михаил.

— О том дне, — сказала я. — Когда ты подарил мне первые ромашки. Я тогда подумала: это несерьезно. А это было самое серьезное в моей жизни.

— Я тоже думал, — он взял мою руку. — Я думал: эта женщина — моя жизнь. И я был прав.

Мы сидели на кухне до утра. Говорили о будущем, о доме, о детях, о том, как назовем их. Я смотрела на кружку, которая стояла на столе, и чувствовала, как внутри меня, там, где был страх, теперь цветет что-то огромное, светлое, живое. То, что я так долго искала и наконец-то нашла.

Утром мы поехали в парк. Я хотела увидеть его еще раз, прежде чем начнется наша новая жизнь. Солнце только вставало, и в его свете азалии горели розовым и белым. Мы шли по аллее, держась за руки, и я смотрела на табличку с моим именем, на кружку, которую оставили на столике — Настя обещала забрать ее позже, — и чувствовала, как время останавливается.

— Натали, — сказал Михаил.

— Да?

— Я хочу, чтобы мы посадили еще одно дерево. Здесь, на нашей аллее. В память о сегодняшнем дне.

— Давай посадим, — я улыбнулась. — Чтобы оно росло вместе с нами.

Мы посадили дерево рядом с тем, что посадили в день открытия парка. Теперь их было два — как два сердца. Как два дыхания. Как мы.

— Что мы напишем на табличке? — спросила я.

— Напишем: «Посажено Натали и Михаилом в день свадьбы. В знак любви, которая длится вечно».

— Вечно — это долго, — сказала я.

— Это ровно столько, сколько нужно, — он обнял меня.

Мы стояли у дерева, обнявшись, и я чувствовала, как его сердце бьется в такт моему. Ровно, спокойно, как у человека, который нашел то, что искал. Как у человека, который наконец-то может дышать полной грудью.

— Михаил, — сказала я.

— Да?

— Я хочу, чтобы мы приехали сюда, когда у нас будут дети. Чтобы они увидели эти деревья. Чтобы они знали, что их родители любили друг друга. Что они посадили их в день, когда началась их новая жизнь.

— Они увидят, — сказал он. — Они будут гулять по этому парку, бегать по этой аллее, играть у этого пруда. И они будут знать, что их родители — самые счастливые люди на свете.

— Потому что они нашли друг друга, — я подняла голову, посмотрела на него. — Потому что они дышат одним воздухом. Потому что это и есть любовь.

— Это и есть любовь, — повторил он. — Натали, я хочу, чтобы ты знала. Ты — лучшее, что случилось в моей жизни. Ты спасла меня. Ты научила меня жить. Ты подарила мне надежду. И я буду благодарен тебе за это каждый день. Каждый час. Каждую минуту.

— А я буду благодарна тебе, — сказала я. — За то, что ты пришел. За то, что ты ждал. За то, что ты увидел во мне не врача, а женщину. За то, что ты подарил мне весну.

— Натали, — он улыбнулся. — Весна уже здесь. Она в этом парке. В этих цветах. В этих деревьях. В нас. Она всегда будет с нами. Потому что мы — весна. Мы — любовь. Мы — жизнь.

Он поцеловал меня, и я почувствовала, как его сердце бьется в такт моему. Ровно, спокойно, как у человека, который нашел то, что искал. Как у человека, который наконец-то может дышать полной грудью.

Мы уехали из парка, когда солнце поднялось высоко. Я держала кружку — Настя все-таки привезла ее нам, — и смотрела на ромашки, которые стояли в ней, и думала о том, что мы справимся. Что мы будем строить свою жизнь, как он строил этот парк — с любовью, с вниманием к деталям, с верой в то, что это останется. Что это будет нужно не только нам.

Дома я поставила кружку на самое видное место — на подоконник, рядом с ромашками, которые цвели в вазе. Теперь она всегда будет там. Напоминать нам. О том, как все начиналось.

— Михаил, — сказала я.

— Да?

— Я хочу, чтобы мы всегда так сидели. По вечерам. Пили чай и кофе. Разговаривали. Молчали. Просто были вместе.

— Мы будем, — он взял меня за руку. — Всегда.

— Я хочу, чтобы у нас был дом, — сказала я. — Не квартира. Дом. С садом. Где мы посадим ромашки. И азалии. И дерево, как в парке. Чтобы наши дети росли среди цветов.

— У нас будет дом, — он поцеловал мою руку. — Я построю его сам. Спроектирую. Каждую комнату, каждое окно, каждую дверь. Чтобы он был похож на тебя. Светлый, теплый, живой.

— А я буду лечить людей, — сказала я. — Спасать сердца. Возвращать к жизни. А вечером буду возвращаться домой. К тебе. К нашим детям. К нашим цветам. И буду знать, что я — самый счастливый человек на свете.

— Потому что ты — моя жизнь, — сказал он. — Моя Натали. Моя ромашка. Моя весна.

— А ты — моя, — я улыбнулась. — Мой архитектор. Мой спаситель. Моя любовь.

Он поцеловал меня, и я почувствовала, как его сердце бьется в такт моему. Ровно, спокойно, как у человека, который нашел то, что искал. Как у человека, который наконец-то может дышать полной грудью.

Потому что мы дышали вместе. Потому что мы были живы. Потому что это и есть счастье — то, которое я так долго искала и наконец-то нашла.

Прошло три года. Мы построили дом — недалеко от парка, в тихом районе, с садом, где росли ромашки и азалии. Он был светлым, теплым, живым — как он и обещал. Каждое утро я выходила на крыльцо, пила кофе, смотрела, как солнце встает над полем, и чувствовала, как внутри меня растет что-то огромное, светлое, живое.

У нас родилась дочь. Мы назвали ее Ромашкой — Рома. Она была похожа на него — темноволосая, сероглазая, с улыбкой, которая освещала все вокруг. А в прошлом году родился сын — Михаил-младший, Миша, который пока только ел, спал и улыбался, но мы знали, что он вырастет таким же сильным и добрым, как отец.

Сегодня был день открытия парка — три года с того дня, когда мы посадили первое дерево. Мы приехали туда всей семьей. Рома бегала по аллее, собирала ромашки, кричала: «Мама, папа, смотрите!». Миша спал в коляске, и я смотрела на него и чувствовала, как сердце переполняется любовью.

Мы подошли к табличке с моим именем. Она стояла на том же месте, и ромашки вокруг нее цвели так же ярко, как в тот первый раз. Рядом росли два дерева — те, что мы посадили в день открытия и в день свадьбы. Они стали высокими, сильными, и на них уже появились первые цветы.

— Мама, почему здесь написано твое имя? — спросила Рома.

— Потому что папа построил этот парк и назвал аллею в мою честь, — сказала я.

— А почему в твою? — не унималась она.

— Потому что я люблю твою маму, — сказал Михаил, поднимая ее на руки. — Очень сильно. С того самого дня, когда она спасла мне жизнь.

— А как она спасла? — Рома смотрела на него широко открытыми глазами.

— Она сказала мне: «Дыши». И я дышал. Ради нее. А потом ради тебя. И ради Миши. И теперь мы дышим все вместе.

Рома засмеялась, и я смотрела на них — на мужа, на дочь, на сына, который спал в коляске, — и чувствовала, как внутри меня, там, где был страх, теперь цветет что-то огромное, светлое, живое. То, что я так долго искала и наконец-то нашла.

— Пойдем, — сказал Михаил. — Я хочу показать вам кое-что.

Мы пошли по аллее. Он нес Рому на плечах, я толкала коляску с Мишей. Солнце светило, азалии цвели, и в воздухе пахло летом, детством, счастьем.

Он остановился у скамейки, на которой мы сидели в день открытия парка. Рядом стоял маленький столик, а на нем… я подошла ближе и ахнула. Там стояла кружка. Та самая. С надписью «Лучший доктор». В ней были ромашки — свежие, белые, с желтыми серединками. А рядом — две маленькие кружечки, детские, с ромашками.

— Это память, — сказал Михаил. — О том, как все начиналось. Чтобы наши дети знали. Что любовь приходит не тогда, когда ты ее ждешь. Что она может прийти в виде ромашек, купленных в ларьке у метро. Что она может вырасти из страха и боли. Что она может быть такой — настоящей, живой, нашей.

Я смотрела на кружки, на ромашки, на мужа, на детей, и чувствовала, как слезы текут по щекам. Не от грусти — от счастья.

— Папа, почему здесь кружка? — спросила Рома.

— Потому что в такой кружке когда-то стояли первые ромашки, которые папа подарил маме, — сказал он. — И с тех пор мы всегда вместе.

— А можно я возьму ромашку? — спросила она.

— Можно, — я сорвала один цветок, протянула ей. — Это тебе.

Рома взяла ромашку, поднесла к носу, вдохнула запах.

— Пахнет мамой, — сказала она.

— Чем пахнет мама? — спросил Михаил.

— Счастьем, — ответила она.

Я засмеялась, обняла ее, поцеловала в макушку. Михаил обнял нас обеих, и мы стояли так, на аллее, названной в мою честь, среди азалий и ромашек, и я чувствовала, как время останавливается. Потому что это мгновение было вечностью.

— Михаил, — сказала я.

— Да?

— Спасибо. За все. За ромашки. За парк. За детей. За жизнь. За то, что ты научил меня дышать.

— Спасибо тебе, — он поцеловал меня. — За то, что ты сказала «дышите». За то, что ты ждала. За то, что ты поверила. За то, что ты — моя жизнь.

Мы сидели на скамейке, смотрели, как Рома бегает по аллее, собирает ромашки, как Миша просыпается и улыбается нам из коляски. Солнце светило, азалии цвели, и я чувствовала, как внутри меня, там, где был страх, теперь цветет что-то огромное, светлое, живое. То, что я так долго искала и наконец-то нашла.

— Натали, — сказал Михаил.

— Да?

— Я хочу, чтобы мы приезжали сюда каждый год. В день открытия парка. Смотреть на азалии. Вспоминать, как все начиналось. И чтобы наши дети знали эту историю. И их дети. И внуки. Чтобы она жила вечно. Как эти ромашки. Как наша любовь.

— Она будет жить, — я взяла его за руку. — Я обещаю.

Мы сидели на скамейке, держась за руки, и я смотрела на кружку, которая стояла на столике, и думала о том, как все начиналось. С того утра, когда он подарил мне скромный букетик, купленный в ларьке у метро. С того дня, когда я поставила его в эту кружку и подумала: «Ромашки — это несерьезно».

А они были серьезными. Самыми серьезными в моей жизни. Потому что они привели меня к нему. К мужчине, который научил меня дышать. Который показал мне весну. Который подарил мне любовь. Который построил мне парк. Который подарил мне детей. Который дал мне жизнь.

— Мама, — Рома подбежала ко мне, протягивая охапку ромашек. — Это тебе. Как папа в тот первый раз.

Я взяла цветы, прижала к груди. Они пахли полем, летом, счастьем. Я посмотрела на Михаила. Он улыбался, и в его глазах были слезы.

— Спасибо, дочка, — сказала я. — Это самые красивые ромашки в моей жизни.

— А у папы были красивее? — спросила она.

— Нет, — я обняла ее. — У папы были такие же. Потому что они были первые. И потому что он дарил их с любовью. Как ты сейчас.

— Я тебя люблю, мама, — сказала Рома.

— И я тебя люблю, — я поцеловала ее. — Очень сильно.

Мы сидели на скамейке, смотрели на закат, который окрашивал небо в розовый и золотой. Михаил держал Мишу на руках, Рома сидела у меня на коленях, и я чувствовала, как сердце переполняется счастьем. Тем самым, которое я так долго искала. Которое пришло не тогда, когда я ждала. И не в том обличье, которое я представляла. Оно пришло в виде ромашек. И осталось навсегда.

— Михаил, — сказала я.

— Да?

— Ты помнишь, что сказал в тот день, когда сделал предложение?

— Помню, — он улыбнулся. — Я сказал, что хочу лечить тебя от одиночества всю жизнь.

— И ты вылечил, — я взяла его за руку. — Я больше не одна. У меня есть ты. У меня есть дети. У меня есть дом. У меня есть этот парк. У меня есть ромашки. У меня есть все.

— И у меня есть все, — он поцеловал меня. — Потому что у меня есть ты.

Мы сидели на скамейке, смотрели, как солнце садится за горизонт, как зажигаются фонари, как наши дети играют на аллее, названной в мою честь. Я держала в руках кружку с ромашками — ту самую, с надписью «Лучший доктор», которая стала символом нашей любви. И думала о том, что жизнь — это не то, что с тобой случается. Это то, что ты создаешь. Своими руками. Своим сердцем. Своим дыханием.

Я создала эту жизнь. С ним. С нашими детьми. С нашим парком. С нашими ромашками. Я создала счастье. Из страха. Из боли. Из надежды. Из любви.

И теперь оно цвело вокруг нас. Белыми, нежными, светлыми цветами. Которые никогда не увянут. Потому что это — наша любовь. Вечная. Живая. Настоящая.

Я взяла ромашку из кружки, вложила Михаилу в нагрудный карман.

— Это чтобы ты помнил, — сказала я.

— О чем? — спросил он.

— О том, что ты обещал. О том, что мы есть. О том, что весна приходит. Всегда.

Он посмотрел на ромашку, потом на меня, на детей, на парк, который он построил, на кружку, в которой когда-то стояли первые цветы.

— Я не забуду, — сказал он. — Обещаю.

Мы сидели на скамейке, держась за руки, и за окном садилось солнце, и в воздухе пахло ромашками. Настоящими, живыми, вечными. Как наша любовь.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— Я люблю тебя, — ответил он.

И мы молчали. Потому что слова были не нужны. Потому что мы были вместе. Потому что это и есть счастье — то, которое я так долго искала и наконец-то нашла.

В руках человека, который подарил мне ромашки. Который научил меня дышать. Который подарил мне жизнь.

Наталья Сергеевна, заведующая кардиологическим отделением, тридцать пять лет, мать двоих детей, жена архитектора, построившего парк, в котором цвела аллея ее имени, сидела на скамейке, смотрела на закат и чувствовала, как внутри нее, там, где когда-то был страх, теперь цветет что-то огромное, светлое, живое.

Ромашки.

Которые пришли в ее жизнь в мартовское утро, в кружке с надписью «Лучший доктор», и остались навсегда. Потому что это была любовь. Настоящая. Живая. Вечная.

Та, ради которой стоит дышать.