Глава 8

Я не заметила, когда это началось. Наверное, с того дня, когда он сказал: «Мне нужно закончить парк к маю». Сказал спокойно, будто речь шла о том, чтобы вынести мусор или сходить в магазин. А не о том, чтобы заново выстроить аллеи, согласовать десятки документов, проконтролировать рабочих, которые вечно срывают сроки, и уложиться в бюджет, который урезали уже три раза.

Я тогда не придала значения. Май — это через два месяца. У него есть время. Он обещал беречь себя. Я поверила.

Первые две недели все было хорошо. Он приезжал ко мне после работы, привозил ужины, мы гуляли, смотрели фильмы. Его сердце билось ровно, пульс не поднимался выше семидесяти. Я измеряла давление каждый вечер — по привычке, по-врачебному, но он не возражал. Он говорил: «Ты мой личный кардиолог», и я улыбалась, потому что это было правдой. Я была его кардиологом. И его женщиной. И это казалось возможным.

Потом он начал задерживаться. Сначала на час, потом на два. Сообщения стали короче: «Задержусь, не жди». Ужины исчезли — он больше не успевал готовить. Вместо контейнеров с супами и запеканками на моем столе появлялись записки: «Закажи себе что-нибудь, я сегодня поздно». Я заказывала. Ела одна, смотрела в пустую тарелку и думала, что это временно. Что он просто доделает проект и все вернется на круги своя.

Но он не возвращался.

Я видела это по его глазам. Они стали другими — усталыми, запавшими, с темными кругами, которые не скрывал даже вечерний свет. Он приходил ко мне, садился на диван, и я видела, как он борется со сном. Как его плечи опускаются, как он трет лицо руками, как пытается улыбнуться, но улыбка выходит натянутой, как струна, которая вот-вот лопнет.

— Ты устал, — говорила я.

— Нормально, — отвечал он. — Просто много работы.

— Ты ешь? — спрашивала я.

— Да, перекусываю.

— Чем? Бутербродами? Кофе? — я знала ответ, потому что чувствовала запах — горький, въевшийся в его одежду. Кофе. Много кофе. Тот самый, который я запретила ему после выписки.

— Натали, не начинай, — он отворачивался.

Я не начинала. Я молчала. Потому что не хотела быть той женщиной, которая пилит мужчину за работу. Потому что сама работала сутками и знала, как это бывает. Потому что боялась сказать лишнее, спровоцировать ссору, разрушить то хрупкое, что мы строили.

Но я видела. Видела, как он поднимается с дивана и потирает грудь — машинально, неосознанно, как делают люди, у которых когда-то там болело. Видела, как он становится бледнее, когда я измеряю давление. Видела, как пульс, который был ровным семьдесят, поднимается до восьмидесяти, потом до восьмидесяти пяти. Я видела все. И молчала.

Потому что не хотела быть вечно занятой стервой, которая всем указывает, что делать.

Однажды он не приехал вообще. Написал: «Прости, работа. Завтра увидимся». Я ответила: «Хорошо. Не работай допоздна». И осталась одна в своей пустой квартире, с вазой, в которой так и не появились цветы, и с рисунком, который лежал в ящике стола.

Я не спала в ту ночь. Сидела на кухне, пила кофе, смотрела в окно на серое небо и думала. Думала о том, что происходит. О том, что он снова убивает себя работой. О том, что его сердце — то самое, которое я слушала в реанимации, которое билось так слабо, что я боялась, что оно остановится, — снова под угрозой. О том, что я, кардиолог, который спасает чужие жизни, не могу спасти его от него самого.

Я злилась. На него — за то, что он не бережет себя. На себя — за то, что не могу сказать ему правду. На этот мир, который требует от нас быть быстрыми, сильными, успешными, даже если это убивает.

Под утро я заснула за столом, а проснулась от звонка будильника. В семь утра. Пора на работу.

Я пришла в больницу, как всегда. Обход, карты, анализы. Виктор Павлович уже сидел в кровати, шутил с медсестрами, жаловался на больничную еду. Я слушала его сердце — ровно, чисто, без шумов. Еще месяц назад я боролась за его жизнь. Теперь он выздоравливал. Я делала свое дело.

А вечером, когда я вышла из больницы, его не было. Ни машины, ни контейнера на посту, ни записки. Только короткое сообщение: «Прости, сегодня не смогу. Устал, поеду домой. Завтра увидимся».

Я стояла на крыльце, смотрела на пустую парковку и чувствовала, как внутри меня нарастает что-то темное, тяжелое. Не обида. Не злость. Страх. Холодный, липкий страх, который я знала слишком хорошо. Страх потерять.

На следующий день он приехал. Вечером, поздно, уставший. Я открыла дверь и сразу поняла, что все плохо. Под глазами синие круги, лицо серое, в одежде запах кофе и цементной пыли. Он улыбнулся, но улыбка не дошла до глаз.

— Привет, — сказал он. — Извини, что пропал.

— Проходи, — я отступила в сторону. — Ты голоден?

— Немного. Я перекусывал.

— Кофе? — спросила я, и в моем голосе, кажется, прозвучало что-то, чего я не хотела.

— Натали, — он остановился в коридоре. — Не начинай.

— Я не начинаю, — сказала я. — Я спрашиваю, что ты ел.

— Нормально я ел. Бутерброд. Суп в столовой. Я не голоден.

— Ты бледный, — я подошла ближе, взяла его за руку. — Дай пульс.

— Натали, — он выдернул руку. — Я устал. Я не хочу, чтобы ты меня лечила. Я хочу просто побыть с тобой.

— Я и не лечу, — сказала я, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Я просто хочу убедиться, что ты жив.

— Жив, — он прошел на кухню, сел за стол. — Жив, здоров, давление в норме. Ты же видела вчера, я тебе скидывал показатели.

Я села напротив. Смотрела на него — на его запавшие глаза, на его руки, которые дрожали, когда он брал чашку, на его грудь, которую он машинально потирал, когда садился.

— Ты сегодня пил кофе? — спросила я.

— Немного.

— Сколько?

— Натали…

— Сколько, Михаил? — мой голос стал жестче, чем я хотела.

Он помолчал. Потом сказал:

— Четыре чашки.

— Четыре, — я почувствовала, как что-то внутри меня обрывается. — Я же говорила тебе. После инфаркта — максимум одну. Ты убиваешь свое сердце.

— Я знаю, — он потер лицо руками. — Но у меня работа. Мне нужно сосредоточиться. Я не могу…

— Ты не можешь убивать себя работой! — я встала, чувствуя, как голос поднимается. — Ты что, забыл, как лежал в реанимации? Как я боролась за твою жизнь? Как ты сам говорил, что хочешь жить по-настоящему?

— Я помню, — его голос тоже начал повышаться. — Но у меня есть обязательства. Парк нужно сдать к маю. Если я не доделаю, подведу заказчика, подрядчиков, свою команду. Я не могу все бросить.

— Я не прошу тебя бросать! — я ударила ладонью по столу, и чашки подпрыгнули. — Я прошу тебя беречь себя! Не пить кофе литрами! Не работать по шестнадцать часов! Не забывать есть! Это так сложно?

— А ты? — он встал, и я увидела в его глазах злость. Ту самую, которую я заметила в первые дни в больнице. — Ты себя бережешь? Ты ешь? Ты спишь? Ты не работаешь сутками? Ты что, забыла, как я привозил тебе ужины, потому что ты не могла выйти из реанимации?

— Это другое, — сказала я, чувствуя, как аргументы тают.

— Другое? — он усмехнулся. — Почему другое? Потому что ты врач, а я архитектор? Потому что ты спасаешь жизни, а я просто строю парки?

— Не «просто», — я сжала кулаки. — Но ты знаешь, что у тебя было. Ты знаешь, что твое сердце не выдержит такого ритма. Я вижу, как ты бледнеешь. Как ты трешь грудь. Как твой пульс поднимается до девяноста. Я вижу это каждый день и ничего не могу сделать, потому что ты не слушаешь!

— Я слушаю, — сказал он, и его голос стал тише, но в нем появилось что-то, чего я раньше не слышала. Усталость. Бесконечная, тяжелая усталость. — Я слушаю тебя каждый день. Ты говоришь мне, что я не берегу себя. Что я убиваю свое сердце. Что я не ценю твои труды. Но ты не понимаешь, Натали. Ты не понимаешь, что это для меня значит.

— Что значит? — спросила я. — Что значит убивать себя?

— Значит быть нужным, — он посмотрел мне прямо в глаза. — Ты спасаешь жизни. Ты нужна сотням людей. А я? Я строю дома. Я создаю места, где люди будут жить, гулять, растить детей. Если я не доделаю этот парк, если я подведу заказчика, если я скажу «я не могу, у меня сердце», что тогда? Кому я буду нужен? Никому. Я стану никем. Инвалидом, который сидит дома и боится выйти на улицу, потому что его сердце может остановиться.

— Ты не инвалид, — сказала я, чувствуя, как злость начинает смешиваться с чем-то другим. С болью. — Ты человек, который перенес инфаркт. И который должен заботиться о себе, чтобы жить дальше. Я не прошу тебя бросать работу. Я прошу тебя не убивать себя.

— А если я не могу иначе? — он отвернулся к окну. — Если я не умею работать медленно? Если я не умею быть… таким, как ты хочешь?

— Я не хочу, чтобы ты был другим, — я подошла к нему, коснулась плеча. — Я хочу, чтобы ты был живым.

— Живым, — он усмехнулся, не оборачиваясь. — Ты говоришь, что я живой. А сама? Ты живая? Ты работаешь сутками, забываешь поесть, спишь по четыре часа. Ты что, думаешь, я не вижу? Ты что, думаешь, я не волнуюсь? Каждый раз, когда ты задерживаешься в больнице, я сижу и жду. Каждый раз, когда ты приходишь бледная, я боюсь, что ты упадешь. Но я молчу, потому что знаю: это твоя работа. Это твоя жизнь. И я не имею права ее менять. Но ты имеешь право менять мою?

— Я не меняю, — сказала я, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Я прошу тебя…

— Ты просишь меня стать другим, — он повернулся, и я увидела его глаза. В них не было злости. Была боль. — Ты хочешь, чтобы я перестал быть тем, кто я есть. Чтобы я сидел дома, пил чай, измерял давление и ждал, когда ты придешь. Чтобы я был удобным. Ты говорила, что ты неудобная. А я? Я удобный? Я — твой пациент, которого ты можешь контролировать?

— Нет, — я отступила на шаг. — Я не…

— Да, — он провел рукой по лицу. — Ты видишь во мне пациента. Ты всегда видела. Ты слушаешь мое сердце, измеряешь давление, считаешь пульс. Ты — мой врач. И ты никогда не перестанешь быть моим врачом.

— Это неправда, — я чувствовала, как к горлу подступает ком. — Я люблю тебя. Не как врача, а как…

— Как? — спросил он. — Как женщина, которая хочет меня контролировать? Как женщина, которая боится меня потерять, поэтому душит своей заботой?

Я смотрела на него и не узнавала. Человек, который стоял передо мной, был не тем Михаилом, который дарил мне ромашки и рисовал цветущие ветки. Это был другой человек — уставший, загнанный, защищающийся.

— Я не душу, — сказала я тихо. — Я просто хочу, чтобы ты был здоров.

— А я хочу, чтобы ты перестала быть врачом, — сказал он. — Хотя бы на минуту. Чтобы ты посмотрела на меня не как на пациента, у которого пульс девяносто и синяки под глазами, а как на мужчину, который пытается сделать свою работу. Который устал. Которому нужна поддержка, а не лекции о вреде кофеина.

— Поддержка? — я почувствовала, как что-то внутри меня ломается. — Я тебя поддерживаю. Я жду тебя каждый вечер. Я молчу, когда ты приходишь в три ночи. Я не звоню, не пишу, не требую внимания. Я просто жду. И молчу. А ты? Ты приезжаешь, падаешь на диван и говоришь, что устал. Ты не видишь меня. Ты не слышишь. Ты думаешь только о своей работе.

— А ты? — его голос стал громче. — Ты видишь меня? Ты видишь не пациента, а меня? Ты видишь, что я пытаюсь? Что я устал, но я приезжаю? Что я хочу быть с тобой, но у меня нет сил? Ты видишь, что я люблю тебя? Или ты видишь только свое сердце, которое я, по-твоему, убиваю?

— Я вижу, что ты себя убиваешь! — я не узнавала свой голос — он был чужим, высоким, почти истеричным. — Я вижу, что ты не ценишь ни мои труды, ни свое собственное сердце! Я боролась за тебя в реанимации, я не спала ночами, я вытащила тебя с того света, а ты… ты просто выкидываешь это все на помойку! Ты не бережешь себя, ты не слушаешь меня, ты… ты делаешь все, чтобы я боялась каждый день, что ты не проснешься!

Я замолчала. В тишине, которая наступила, я слышала только свое дыхание — тяжелое, рваное. И его — тоже тяжелое. Он стоял, смотрел на меня, и в его глазах не было злости. Только боль.

— Ты права, — сказал он тихо. — Я не ценю. Я не ценю твои труды. Я не ценю свое сердце. Я не ценю тебя.

— Я не это хотела сказать, — я протянула руку, но он отступил.

— Нет, — он покачал головой. — Ты это хотела сказать. Ты всегда это хочешь сказать. С первого дня, как меня выписали. Ты смотришь на меня и видишь не мужчину, которого любишь, а пациента, который не выполняет предписания. Ты боишься, что я умру. Но я боюсь, что я перестану быть собой. Что я превращусь в твоего пациента, которого ты будешь контролировать до конца жизни.

— Это не так, — я чувствовала, как слезы текут по щекам. — Я не хочу тебя контролировать. Я хочу, чтобы ты был рядом. Чтобы мы были вместе.

— Мы вместе, — он взял куртку. — Но иногда вместе — это значит дать друг другу свободу. Право на ошибку. Право быть собой. Даже если это опасно.

— Ты уходишь? — спросила я, и в моем голосе прозвучало то, чего я не хотела показывать. Страх.

— Я устал, Натали, — он открыл дверь. — Я устал и хочу домой. Завтра увидимся.

— Михаил, — я шагнула к нему. — Не уходи. Давай поговорим.

— Мы уже поговорили, — он посмотрел на меня, и в его взгляде было что-то, что заставило мое сердце сжаться. — Завтра. Когда я высплюсь. Когда у меня будут силы.

Дверь закрылась. Я осталась одна.

Я стояла посреди коридора и смотрела на закрытую дверь. Слезы текли, я не вытирала их. В голове крутились его слова: «Ты смотришь на меня и видишь пациента». «Ты хочешь меня контролировать». «Ты не видишь меня».

Я отошла к окну. Внизу, у подъезда, зажглись фары его машины. Он постоял несколько секунд — может быть, ждал, что я выйду, позвоню, скажу что-то. Я не вышла. Не позвонила. Я стояла у окна, смотрела на его машину и чувствовала, как внутри меня все рушится.

Машина уехала. Я осталась одна в пустой квартире, с вазой, в которой так и не появились цветы, и с рисунком, который лежал в ящике стола.

Я не спала в ту ночь. Сидела на кухне, пила кофе, смотрела в окно на серое небо. Думала. О том, что сказала. О том, что не сказала. О том, что он прав. И что я права. И что правда, как всегда, где-то посередине, но мы оба слишком устали, чтобы ее искать.

Я вспомнила его лицо, когда он стоял у двери. Боль. Не злость — боль. Я сделала ему больно. Своими словами, своим страхом, своей любовью, которая стала слишком тяжелой.

«Вечно занятая стерва», — подумала я. — «Ты всегда будешь такой. Ты всегда будешь говорить, что он не ценит. Ты всегда будешь бояться. Ты всегда будешь его лечить. Ты не умеешь иначе».

Я обхватила голову руками. В висках стучало, в груди было тяжело. Сердце — мое собственное, здоровое, сильное — билось неровно, с перебоями. Я прислушалась к себе и поняла, что это не физическая боль. Это страх. Тот самый, который я носила в себе всю жизнь. Страх потерять.

Я взяла телефон. Написала: «Прости. Я не хотела. Я люблю тебя». Стерла. Написала: «Михаил, пожалуйста, не уходи». Стерла. Написала: «Я боюсь за тебя. Пожалуйста, береги себя». Стерла.

Положила телефон. Встала, подошла к окну. Город спал, только редкие огни мерцали в темноте. Я думала о том, что где-то там, в его пустой квартире, он тоже не спит. Тоже думает. Тоже боится.

Я хотела позвонить. Но не могла. Не потому, что гордость мешала. А потому, что не знала, что сказать. Как сделать так, чтобы он понял. Как объяснить, что моя забота — это не контроль. Что мои страхи — это не недоверие. Что я люблю его не как пациента, а как мужчину. Как самого важного человека в моей жизни.

Но слова застревали в горле. Потому что я не была уверена, что это правда. Может быть, он был прав. Может быть, я действительно видела в нем пациента. Может быть, я действительно не умела быть просто женщиной. Просто любить. Просто быть рядом, не пытаясь спасти, вылечить, уберечь.

Я простояла у окна до рассвета. Когда небо начало светлеть, я пошла в ванную, умылась холодной водой. В зеркале отражалась женщина с красными глазами и бледным лицом. Вечно занятая стерва, которая не умеет любить, не боясь потерять.

Я надела халат, собралась на работу. В семь утра, как всегда. Обход, карты, анализы. Работа, которая никогда не ждала. Работа, которая всегда была моим спасением.

В отделении было тихо. Настя уже пришла, разбирала журналы на посту. Увидела меня, улыбнулась, но улыбка угасла, когда она посмотрела на мое лицо.

— Наталья Сергеевна, вы неважно выглядите, — сказала она. — Вы заболели?

— Нормально, Настя, — ответила я. — Просто не выспалась.

— Может, вам взять выходной? — предложила она. — Семен Борисович разрешит.

— Не нужно, — отрезала я. — У меня работа.

Я пошла в ординаторскую, села за стол. Открыла карты. Но строчки расплывались. Я смотрела на них и не видела. Видела только его лицо. Его боль. Его слова: «Ты не видишь меня».

Я закрыла карты, положила голову на руки. В голове было пусто. Только одна мысль билась, как птица в клетке: «Я сделала ему больно. Я сделала ему больно. Я сделала ему больно».

В дверь постучали. Я выпрямилась.

— Да.

Вошел Семен Борисович. Посмотрел на меня, нахмурился.

— Наталья Сергеевна, вы нездоровы?

— Нормально, Семен Борисович, — сказала я. — Просто устала.

— Устали, — он сел напротив. — Когда вы в последний раз брали выходной?

— Не помню.

— Вот и я не помню, — он вздохнул. — Наталья Сергеевна, вы хороший врач. Лучший в этом городе. Но вы не машина. Вы человек. И вы имеете право на усталость, на плохое настроение, на личную жизнь.

— Семен Борисович… — начала я.

— Я не лезу, — поднял он руку. — Но я вижу, что с вами что-то происходит. И если вы хотите поговорить — я здесь. Если нет — я не настаиваю. Но возьмите выходной. Хотя бы завтра. Отдохните. Придите в себя. Пациенты никуда не денутся.

Я посмотрела на него. На его добрые глаза, на его седые волосы, на его руки, которые столько раз держали чужие сердца. Он был хорошим человеком. И хорошим врачом. И он был прав.

— Я подумаю, — сказала я.

— Подумайте, — он встал. — А сейчас идите домой. Я сам проведу обход.

— Семен Борисович, я не могу…

— Можете, — сказал он твердо. — Это не обсуждается. Идите.

Я встала, сняла халат. Взяла сумку, вышла из ординаторской. Настя смотрела на меня с беспокойством, но ничего не сказала. Я прошла по коридору, мимо палат, мимо поста, к выходу.

На улице было серо, моросил дождь. Я стояла на крыльце, смотрела на пустую парковку и думала, что делать. Ехать домой? Сидеть в пустой квартире и думать о нем? Звонить? Писать? Ждать?

Я села в машину, завела двигатель. Поехала не домой. Поехала к нему.

Я знала, где он работает. Он показывал мне однажды — стройку в старом парке, где должны были посадить аллею в мою честь. Я приехала туда через полчаса. Парк был огорожен забором, но калитка была открыта. Я вошла.

Стройка выглядела заброшенной. Экскаваторы стояли, сложив ковши, бетономешалки замерли, и только вдалеке, у аллеи, я увидела фигуру. Он стоял один, смотрел на голые деревья, которые только начали покрываться первыми почками.

Я подошла. Он услышал шаги, обернулся. Увидел меня и замер.

— Натали, — сказал он. Голос был хриплым, как будто он не говорил всю ночь.

— Я не спала, — сказала я. — Я думала о том, что ты сказал.

— Я тоже не спал, — он повернулся ко мне. — И я думал. Ты была права.

— Нет, — я подошла ближе. — Я была неправа. Я накричала на тебя. Я сказала, что ты не ценишь. Это неправда. Ты ценишь. Ты всегда ценил. Ты привозил мне ужины, ты ждал меня, ты рисовал для меня весну. А я… я испугалась. Я увидела, что ты снова становишься тем, кем был до инфаркта. И я испугалась, что потеряю тебя. Что мое сердце не выдержит.

— Натали, — он шагнул ко мне. — Я не хочу тебя терять. Я не хочу, чтобы ты боялась. Я не хочу, чтобы мы ссорились.

— Я тоже, — я чувствовала, как слезы снова подступают к глазам. — Но я не умею иначе. Я не умею любить, не боясь. Я не умею быть рядом, не пытаясь спасти. Я не умею быть просто женщиной.

— А я не умею быть просто пациентом, — он взял мои руки в свои. — Я не умею сидеть сложа руки, когда у меня есть работа. Я не умею быть осторожным, когда нужно сделать что-то важное. Я не умею быть удобным.

— А мне не нужен удобный, — сказала я, как тогда, на набережной. — Мне нужен живой.

— Я живой, — он прижал мои руки к своей груди. — Чувствуешь? Бьется. Я здесь. Я жив. И я обещаю, что буду беречь себя. Не потому, что ты просишь. А потому, что я хочу жить. С тобой. Долго.

— Ты обещал уже, — сказала я. — А потом забыл.

— Не забуду больше, — он посмотрел мне в глаза. — Я понял. Я не могу работать, как раньше. Я не могу пить кофе литрами и не спать ночами. Я не могу делать вид, что инфаркта не было. Но я не могу и сидеть без дела. Я не умею.

— Я не прошу тебя сидеть без дела, — я вытерла слезы, которые снова текли по щекам. — Я прошу тебя быть осторожным. Я прошу тебя не забывать, что ты нужен. Не только заказчикам и подрядчикам. Мне. Ты нужен мне. Живой. Здоровый. С твоим сердцем, которое бьется ровно. С твоими рисунками, с твоими ромашками, с твоей работой, которая тебя вдохновляет. Но не убивает.

— Я постараюсь, — сказал он. — Я буду стараться каждый день. И если я снова забуду — напомни. Только не кричи. Просто напомни.

— Я постараюсь не кричать, — улыбнулась я сквозь слезы.

Он обнял меня. Прижал к себе так крепко, как будто боялся, что я исчезну. Я чувствовала, как бьется его сердце — ровно, сильно, уверенно. Живое. Мое.

— Натали, — сказал он, не отпуская.

— Да?

— Я люблю тебя. Даже когда ты кричишь. Даже когда ты меня лечишь. Даже когда ты боишься. Я люблю тебя.

— Я тоже, — прошептала я. — Я тоже люблю тебя. Даже когда ты забываешь поесть. Даже когда ты пьешь четыре чашки кофе. Даже когда ты работаешь по шестнадцать часов. Я люблю тебя.

— Тогда давай больше не ссориться? — спросил он.

— Давай, — согласилась я. — Но это вряд ли получится.

— Почему?

— Потому что ты упрямый. А я — вечно занятая стерва.

Он засмеялся. Я засмеялась. И мы стояли посреди стройки, обнявшись, и дождь моросил, и ветер дул, и было холодно. Но мне было тепло. Потому что он был рядом. Потому что мы были вместе. Потому что мы нашли слова, чтобы понять друг друга.

— Поехали домой, — сказал он.

— Поехали, — ответила я.

Мы сели в машину. Он держал меня за руку всю дорогу, и я смотрела на его профиль, освещенный серым светом дня, и думала о том, что мы справимся. Что мы будем ссориться и мириться, бояться и надеяться, работать и отдыхать. Что мы будем учиться быть вместе. Не идеальными, не удобными, а просто живыми.

Дома я сварила ему чай — не кофе, чай. Он не возражал. Мы сидели на кухне, пили, смотрели друг на друга. Я взяла его руку, приложила пальцы к запястью.

— Семьдесят два, — сказала я. — Отлично.

— Ты всегда будешь считать мой пульс? — спросил он.

— Всегда, — ответила я. — Это моя работа. А ты — мой самый любимый пациент.

— А если я перестану быть пациентом? — спросил он, как тогда.

— Ты никогда не перестанешь быть пациентом, — я улыбнулась. — Потому что я никогда не перестану быть врачом. Но это не мешает мне быть твоей женщиной.

— И это не мешает мне быть твоим мужчиной, — он поцеловал меня.

И я почувствовала, как его сердце бьется в такт моему. Семьдесят два удара в минуту. Ровно, спокойно, как у человека, который нашел то, что искал. Как у человека, который наконец-то может дышать полной грудью.

Потому что мы дышали вместе. Потому что мы были живы. Потому что это и есть любовь — та, ради которой стоит ссориться и мириться, бояться и надеяться, работать и отдыхать. Ради которой стоит жить.