Глава 22. Роза

Погружаюсь ногами в мягкие тапочки «единорожки» и, перед тем как встать с кровати, тихонько вздыхаю и осматриваю свою спальню от стены до стены.

Я в доме Дамира. Значит, это был не сон. Хотя похоже именно на него… Если мужчина переживает о девушке и заботится о ней, привозит домой, как в укрытие, обещая безопасность — о чём это говорит?

Если бы я не знала Дамира, сразу бы ответила, что здесь имеет присутствуют теплые мужские чувства, искренние, может даже любовь… Но я знаю этого человека. Точнее думала, что знала. И до этих пор он был жестоким и холодным мужчиной, пекущимся лишь о своих желаниях и выгоде, довольствуясь простым расчетом и жаждой мести.

А сейчас я запуталась. Его поведение и слова сбивают с пути. Именно с того пути, который я для себя определила. Обещала себе идти до конца, отбросив слабость и сомнения, но вот сейчас сижу и размышляю, цепляясь за намеки, которые могут оказаться ложными, а впоследствии и вовсе — главной ошибкой, способной погубить меня.

Выхожу из комнаты, шаркая тапочками, и смотрю в окно, за которым темнеет. Машины Дамира нет на месте — наверняка, он не дома.

Со второго этажа слабо тянет едой. Альфия гремит на кухне, готовя поздний ужин для прибывшей гостьи и хозяина. Я поглаживаю живот, который бы не отказался от чего-нибудь вредного и запрещенного врачом к употреблению после отравления.

— Ладно, пойдем познакомимся… — решаю наладить контакт с Альфией и направляюсь к лестнице.

Я отпрыгиваю от первой ступеньки в тот момент, когда замечаю на ней ту самую собаку, которая напугала меня пару часов назад. Большая, мускулистая, с черной отливающей короткой шерстью и ушами, острыми треугольниками стоящими наготове. Хищник в собачьей шкуре, который может наброситься на тебя и растерзать в клочья. Она смотрит на меня вострым настороженным взглядом, а я пячусь назад.

Нельзя показывать свой страх собакам. Они быстро это чуют. Скажу по правде, мое сердце колошматит сейчас так, что я слышу ритм отбойного молотка у себя в груди и то, как дрожат коленки.

С каких пор я начала боятся собак? Да именно с тех, когда одна маленькая, но злющая шавка прокусила мне ногу в детстве. И ведь я ничего не делала, просто шла мимо. Вот поэтому никакой веры на благоразумность собак у меня не осталось. Тем более, когда перед тобой не маленькая, а здоровенная такая бойцовская собака.

— Хорошая собачка… — криво улыбаюсь ей и, держась ладошками за стену, исчезаю из ее поля зрения.

Чтобы окончательно скрыться и перевести дух, толкаю ближайшую дверь и оказываюсь в большой комнате, похожей на рабочий кабинет.

— Фух, пронесло… И как теперь выйти отсюда? Надеюсь, она не будет меня сторожить под дверью и скоро уйдет, — через маленькую щёлку выглядываю наружу — собаки не видно.

Что ж, переждем немного.

Я прохожу мимо стеклянного журнального столика и беру из вазочки конфетку. Уже начинаю шуршать фантиком, но вовремя останавливаюсь.

— Не будем портить аппетит перед едой, — с этими словами кидаю конфетку обратно, грустно смотря за ее полетом.

Чтобы хоть как-то развлечь себя, я плюхаюсь в рабочее место Дамира. Кожаное кресло — очень удобное. Кручусь вокруг своей оси пару раз, а потом притягиваю его к столу, представляя, как себя ощущает за работой Дамир.

Выключенный компьютер, лампа, органайзер с бумагой… — содержимое стола довольно обыкновенное и скучное.

Я переключаю внимание на стенку, где купируются книги, папки, немногочисленные статуэтки и фоторамки.

— Красивая… — шепотом говорю, рассматривая молодую женщину лет тридцати на фотографии.

В следующую секунду догадываюсь, что это мать Дамира. На соседней фотографии эта женщина уже обнимает маленького мальчика, который сильно похож на Дамира.

— Тут он совсем безобидный, — провожу по стеклу фоторамки и после беру ее в руки.

Фотографий с сестрой нет. И с отцом нет. Только мама и он.

Он любил её больше всех, как и все дети. Почему любил? Сердце, которое кольнуло болью, подсказывает мне, что его матери уже нет в живых. Фотки старые, и я не видела эту женщину в особняке, где живет Айлин.

Я потеряла мать, когда мне было двенадцать, и тогда не представляла, как смогу жить дальше, ведь она была для меня всем. Дорогим человеком, которому рассказывала самые сокровенные секреты, я могла пореветь ей в плечо, когда было плохо, она одна меня понимала… Сердечный приступ в тридцать четыре — очень странная штука, но как заверили врачи, именно он украл у меня мать.

Неожиданный скрип двери пугает, и я роняю фоторамку на пол. Стекло трескается, разрушая идеальный вид картинки.

В кабинет заходит Дамир. Я быстро заметаю следы маленького преступления, но поздно.

— Что ты здесь делаешь? — недовольно гремит он и сразу замечает, что рамка не на месте.

— Прости… Я сейчас все исправлю, — лепечу, подбирая осколки.

Плечи сдавливаются крепкими мужскими ладонями, которые заставляют выпрямиться и посмотреть на Дамира.

— Кто тебе разрешил сюда входить? — рявкает он, чернея с каждой секундой всё сильнее.

— А кто запрещал? — нервно сглатываю. — Здесь не было опознавательной таблички… Я случайно зашла. Твоя собака снова напугала меня, и я спряталась тут.

— Вещи тоже случайно взяла с полки?

— Я…

— Впредь запрещаю сюда заходить, тем более трогать и ломать здесь что-либо. Поняла?

Губы дрожат, но я усмиряю их. Поднимаю глаза на Дамира, смотрю в упор и говорю в его же железной манере:

— Поняла. Еще какие указания, сэр? Можете привязать меня к батарее, чтобы ничего лишнего не видела и не брала.

— Роза… — угрожающе произносит моё имя. — Не зли меня. Иначе действительно привяжу, не сомневайся.

— А я не сомневаюсь. Ни чуточки.

Дамир фыркает на мои огрызания и подбирает фотографию. Смотрит с грустью и слегка вздыхает.

Я виновата, как ни крути. Моя совесть не дает злиться на упреки Дамира, и я оттаиваю.

— Я не хотела, чтобы так получилось… Это твоя мама?

— Да.

Дамир поджимает губы, обозначая, что эта тема щепетильная и сокровенная — не надо совать нос каким-либо «случайно проходила» в нее.

— Я так и подумала. Она умерла?

Спросила и поняла, что зря… Идея найти контакт через, казалось бы, общую и понятную мне трагедию не представляется успешной. Потому что Дамир поворачивается ко мне и пронзает сверкающим резким взглядом.

— Нет. Ее убили, — отрезает он и сужает глаза. — Один ублюдок.

Бледнею от такого напора и киваю в ответ.

— Понятно…

Поглядываю на дверь, чтобы ретироваться от беды подальше, которая ярким маяком звенит в ушах. Дамир перехватывает внимание на себя неожиданным вопросом:

— Спроси, кто это сделал?

— Для чего?

— Спроси, — настаивает он, давя на меня.

— Ладно… Кто убил твою мать?

— Твой. Отец.

Он дважды тыкает мне в грудь, пронзая своей ненавистью, словно перед ним нахожусь не я, а убийца матери.

От сказанного я пребываю в шоке и трясу отрицательно головой.

— Нет, мой отец не убийца, ты ошибаешься…

— Не смей, — Дамир сжимает мой рот, — оправдывать этого ублюдка. Я видел всё вот этими глазами, поняла?

Он резко отпускает меня, оставляя неприятные ощущения в области челюсти. Я кривлюсь.

— Откуда ты знаешь моего отца? И как давно?

— Не твое дело.

Он затыкает мне рот, как только я пытаюсь его открыть и во всём разобраться, это жутко бесит.

— Поэтому ты меня ненавидишь, да? Ведь думаешь, что отец убил твою мать? Но я ведь тебе ничего не сделала, Дамир! И никогда не знала твою мать.

Я завожусь в эмоциях, пока Дамир остаётся все также хладнокровен, с внешним опасным спокойствие удава отвечает:

— Во-первых, я не думаю, а знаю. Во-вторых, ты сильно раздражаешь, когда начинаешь перечить и дерзить мне. Забыла об условиях?

— Что… — теряюсь от его вопроса. — То есть я для тебя просто вещь? Которая должна во всем слушаться и не открывать рот?

— Не просто вещь, — уточняет он. — Красивая и живая.

— Ах… Живая… — хватаю воздух ртом, которого стало жутко не хватать. — Знай, ты умертвишь всё, что во мне осталось живого!

— В чём проблема, детка? Ты на коленях умоляла меня, просила стать моей. На роль любимой жены ты не претендовала, или я ошибаюсь?

Теперь издевается. Видит, как меня задевают его слова и давит на больную точку всё сильнее.

— Пошёл ты… Лучше умереть, чем стать женой такого бездушного изверга!

Его ответная усмешка стирает последние сомневающиеся мысли на счет этого мужчины. Черствый, жестокий и противный.

— Умрёшь только тогда, когда я найду твоего отца и прикончу его на твоих глазах.

Я смеряю его презренным взглядом и выплевываю язвительно в ответ:

— Да, я обязательно спрошу твоего разрешения перед тем, как отправиться на тот свет.

— Иначе быть не может.

— Какой же ублюдок… — шиплю про себя и бегу из кабинета, который стал давить стенами и обществом.

Да как я могла подумать, будто в этом звере есть хоть что-то человечное? Его не волнуют чувства других, все вокруг — вещи, которых Дамир использует по назначению. На глазах чёрная пелена, сквозь которую окружающее тоже становится мрачным, а безобидные люди — врагами, которым обязательно нужно отомстить, расправиться, не моргнув глазом.