7 · Белая кошка в кровавой роще

Когда лес на окраине Столицы вдруг стал рубиновым, объяв весь запад вдоль берега Изумрудного моря, горожане пришли к нему с топорами и факелами. Огонь не брал листья, а топоры раскалывались о стволы, будто были сделаны из стекла. Очень скоро горожане бежали оттуда, перемазанные в красном соке, что сочился из трещин в коре и пропитывал землю. Чтобы успокоить панику, мой отец лично отправился с хирдом в лес, а вернувшись, объявил, что вовсе тот не кровоточит – это лишь вода, которую корни деревьев впитали за лето и которая окрасилась в красный из-за залежей железа под утёсом. Конечно, никто в это не поверил, ведь почему тогда лес так и не опал с приходом зимы и не зацвёл с приходом лета? И почему он стал давать красную воду лишь после того, как корни его удобрили трупы королевских солдат в разгар драконьей войны?

Я свесилась с лошади и чиркнула рукой по стволу клёна с остроконечными рубиновыми листьями, а затем растёрла между пальцами его сок. Ярко-алый, более вязкий, чем вода, и на запах как соль с медью.

– Действительно кровь, – удивилась я и обернулась на пройденный участок леса, что уже скрыл из вида и замок Дейрдре, и Мидира, проводившего нас до самой границы.

Мне до сих пор не верилось, что ему это удалось – вывести наследницу трона, дракона и шумного дикаря за крепостные стены незамеченными. Он сумел даже прокрасться в башню Соляриса перед этим и забрать его броню в придачу к моей походной сумке. Несмотря на то что Мидир не жил в замке на постоянной основе, за тридцать лет службы он изучил его вдоль и поперёк. Ему даже не составило труда провести нас по катакомбам, куда снова пришлось спуститься, дабы миновать стражу. Затем Мидир договорился с конюхом и за пару золотых монет раздобыл трёх гнедых жеребцов якобы для конной прогулки заскучавших на пиру ярлов. Когда мы прощались и Мидир с отеческой заботой надевал мне на плечо походную сумку, я видела, как дрожат его мозолистые руки. Идти против короля с замашками деспота наверняка было невероятно страшно… Но ещё страшнее было идти против друга детства, которому Мидир присягнул на верность ещё в пятнадцать лет.

– Со мной всё будет в порядке, Рубин. Увести Соляриса и остановить Красный туман – вот о чём тебе надо сейчас думать, – сказал он решительно, приподняв моё лицо за подбородок. – В Альвиле, что в пятидесяти лигах от Столицы, живёт моя жена с четырьмя дочками. Даже если я устрою их при дворе, то всё равно не смогу спать спокойно, пока это не закончится. Оникс верит в меня… А я в себя – нет. Зато я верю в тебя и Соляриса. У меня давно нет ненависти к драконам. Сол достойнее многих людей, которых я знаю, а ты достойнее своего отца. Делай то, что считаешь нужным, ибо ты и была рождена для того, чтобы вести, а не быть ведомой. Главное, будь осторожна, договорились? А ты… защищай её так же, как она защищала тебя сегодня.

Последнее Мидир адресовал Солярису, стоящему рядом со своей лошадью. Тот сдержанно кивнул в ответ, впервые в жизни склонив голову в знак уважения, а затем мы с Мидиром расстались. Каждый пошёл своею дорогой: он выдвинулся в очередной поход к Красному туману, чтобы не попасть Ониксу под горячую руку, когда тому доложат о побеге, а мы бросились прочь.

– Вернись, пока не поздно.

И с тех пор я битый час выслушивала одно и то же. Даже когда за спиной сомкнулась целая полоса леса, Солярис продолжал изводить меня своим благородством, ведя лошадь бок о бок с моей:

– Отец любит тебя всей душой. Он простит, если вернёшься и скажешь, что совершила ошибку. Я и сам найду себе безопасное укрытие. Твоё же место в замке, Рубин, на троне. Ты не беглянка…

– И ты тоже не беглец, – отрезала я. – Куда ты, туда и я. К тому же я ведь уже сказала, что сбежала не только из-за тебя.

– Лучше бы не говорила, – буркнул Сол и покосился на Кочевника позади нас.

Наверное, он всё ещё проклинал меня за честность, ведь, как только мы перестали скакать галопом, решив, что уже оторвались от возможных преследователей, я рассказала Кочевнику и Солярису то, что узнала от Ллеу. Всего лишь ещё одна теория, которую было рано проверять, но которую, тем не менее, я не имела права замалчивать. В моей жизни оказалось столько лжи, интриг, предательств и тайн, что я больше не могла этого выносить. Потому и решила: если Кочевник попробует убить меня, узнав, что это, возможно, остановит Красный туман, то так тому и быть. Однако, к моему потрясению, он лишь скептично хмыкнул и сказал: «Возможность вернуть сотни людей, убив всего одну соплячку, звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой».

– В замке тебе всяко было бы безопаснее, – продолжил ворчать Солярис, и я закатила глаза.

– Ты мой ближайший друг и советник, Солярис, но если ты сейчас же не оставишь эту тему, то, клянусь, я вытолкаю тебя из седла и заставлю идти пешком.

– Да зачем его выталкивать? Он и сам сейчас опять свалится!

Кочевник, которому не нравилась ни наша компания, ни окутанный суевериями Рубиновый лес, заметно повеселел, когда заметил, что Сол едва держится в седле. Кажется, он только поэтому и ехал позади нас, чтобы иметь возможность лицезреть это. Не привыкший к ездовым животным (ведь в каком-то смысле он сам являлся таковым), Солярис не только побаивался лошадей, но и кренился вбок каждые две минуты. Однажды он всё-таки свалился и, зацепившись ногой за стремя, проехался лицом по земле. Мой смех Сол не расслышал только потому, что Кочевник смеялся в десять раз громче.

– Заткнись, собака! – рявкнул Солярис, вцепившись когтями в поводья и почти опустившись на лошадь животом, чтобы в этот раз точно удержаться. Хоть конь и шёл спокойным шагом, Сол каким-то образом снова начал соскальзывать вниз. – Я сижу на лошади впервые за семьдесят лет и упал всего один раз! Один раз! А сколько раз ты падал, чтобы настолько отупеть?! Рубин! Скажи на милость, зачем ты вообще взяла его с собой?

– Ну, это было условием сделки, – ответила я, сердито косясь на Кочевника, который уже свесился со своего седла и подобрал с земли комок глиняной грязи, чтобы залепить им Солярису в макушку. – Я пообещала вытащить его из темницы взамен на то, что он вытащит тебя.

– А с какого перепугу ты пообещала ему участие в нашем расследовании?!

– Мне показалось это логичным, разве нет? И он, и мы с тобой хотим разобраться с Красным туманом как можно быстрее. Чем больше людей занимается этим, тем больше шансов, что у нас получится. Да и кто знает, что ждёт нас в этом походе? Я ведь рассказывала, как Кочевник вышиб десять стен, пока мы добирались до башни! По-моему, он может пригодиться.

Кочевник за моей спиной самодовольно ухмыльнулся, на что Солярис с раздувшимися ноздрями проворчал что-то нечленораздельное. Но даже он понимал, что я права: в Рубиновом лесу, окутанном мифами, как знатная дама шелками, могло таиться что угодно. А именно через этот лес пролегал самый короткий путь до границы Дейрдре с соседним Найси: благодаря ему можно было сбежать из туата, даже не показываясь на королевском тракте. К тому же большинство воинов остерегались Рубинового леса так же, как обычные горожане, а лужи крови, хлюпающие под копытами лошадей, отлично маскировали следы. Здесь было легко заблудиться: все деревья, красные и словно застывшие во времени, выглядели прекрасно, но одинаково и искусственно, как бумажные декорации. О никакой протоптанной дороге не было и речи.

Услышав хруст сухих веток за спиной, я обернулась, но увидела лишь пляску красных листьев, подгоняемых ветром по пятам за нами.

Это был единственный звук, который издал лес за всё время, – ни птиц, ни других животных тут, очевидно, не обитало. В нём даже не пахло хвоей и зеленью, как в других лесах. Кровью, правда, не пахло тоже, пускай Кочевник и утверждал обратное. Воздух был сладким и свежим, как в любой дикой местности, но горьковато-цветочные ноты, которые примешивались к нему, никому опознать не удалось. Возможно, так пахли те кусты с крупными блестящими ягодами, похожими на шиповник, мимо которых мы проезжали, – даже цветы в этом лесу имели красные стебли и лепестки. Погода при этом стояла тёплая, как в месяц нектара, а вместо сугробов на земле лежала коричневая грязь и опавшие, но не гниющие листья. Мне даже пришлось снять меховой плащ и повязать его к седлу, чтобы не зажариться. Пока в Дейрдре бушевала зима, Рубиновый лес навечно застыл где-то на границе между летом и осенью.

Я снова наклонилась из седла и, не удержавшись, отковырнула со ствола клёна маленький круглый шарик красной смолы. На ощупь кровавый янтарь оказался точно таким же, как и обычный, но переливался и потому походил на рубин. Не осмелившись взять его с собой (недаром все ювелиры отказались изготавливать из кровавого янтаря украшения), я бросила его на землю и обнаружила, что испачкала руки: янтарь тоже сочился кровью.

– Какое поганое место! Этот лес совсем немой. Я его не чувствую, – выдохнул Кочевник за моей спиной, морщась при виде дерева, покрытого янтарём, как бронёй, – от самой верхушки до выступающих корневищ, сплетающихся с корнями соседних деревьев. – Все они такие, эти жертвоприношения!

– О чём ты? – оглянулась я, немного придержав свою лошадь, чтобы подождать, пока с ней поравняется лошадь Кочевника.

– Про Рубиновый лес во всех туатах легенды ходят. Это ведь здесь драконы, пытающиеся добраться до Столицы, перегрызли весь королевский хирд, да? – спросил Кочевник и снял с пояса серебряную флягу, которой, как и мешком с провизией у его седла, снарядил нас Мидир в дорогу. – Слышал, их была ровно тысяча… Сильное число. Подобные числа часто используют в проклятиях.

– Ого! Ты умеешь считать? – притворно ахнул Солярис и снова чуть не навернулся с коня будто бы в божественное назидание.

– Нет, не умею, но зато я умею распознавать сейд! – огрызнулся Кочевник, расплескав воду из фляги от злости, и я шикнула на них обоих, уже порядком устав от этих детских распрей за полдня пути. – Красный – цвет потустороннего мира; мира, куда боги изгнали Дикого. Не сид, но и не земля. Междумирье. В этот цвет окрашивается всё, что соприкасается с ним. У меня в деревне тоже было такое место… Там уничтожили целый род из десяти вёльв после того, как в деревню пришла паучья лихорадка. Многие решили, что раз они приехали всего год назад, то они её с собой и принесли. А неподалёку от их мельницы росла старая ива… Там всех вёльв и повесили. Теперь та ива тоже истекает кровью круглый год.

– Так разве для жертвоприношения не нужна вёльва, которая проведёт его? – нахмурилась я.

Кочевник покачал головой.

– Любая смерть сама по себе – это уже дань богам, – сказал он, и впервые я узрела в нём некую мудрость – далёкую от моей или мудрости Соляриса; такую же дикую, первобытную, какую старейшины деревень передают своим детям из поколения в поколение и распевают у костров под музыку тальхарпы. – Поэтому иногда жертвоприношения свершаются сами по себе, если богам так угодно.

Кочевник щёлкнул языком и повёл лошадь резвее, объезжая меня и Соляриса. Я заметила, каким озадаченным взглядом Сол провожает его шею: на той уже не было повязки, как и раны. Только тонкая ровная черта под подбородком – как раз там, где Соляриса продолжал жечь и душить ошейник из чёрного серебра, спрятанный под шарфом. Шрам в одинаковом месте и одинаковой формы – единственное, что у Кочевника и Сола было общего.

– Жертвоприношения… – повторила я, продолжая размышлять, и тронула пальцами свои волосы, которые успела заплести в косу по дороге, чтобы их не растрепал ветер. – Во время Молочного Мора ведь тоже умерла ровно тысяча детей, да?

Судя по проступившим желвакам, Солярис подумал о том же самом, но ничего не ответил.

Десять убитых вёльв породили кровавую иву. Тысяча убитых воинов породила Рубиновый лес. Могла ли тысяча убитых детей породить Красный туман? И если между этим всё-таки была какая-то связь, то почему Красный туман ждал, пока с Мора и жертвоприношений пройдёт восемнадцать лет?

В гнетущем молчании, прерываемом периодическими перебранками Сола и Кочевника, мы проехали ещё двадцать лиг. Когда мы пролетали над Рубиновым лесом, сверху он казался гораздо – гораздо! – меньше. Ни я, ни Солярис никогда не путешествовали по земле, поэтому даже с картой Мидира не могли точно рассчитать, сколько дней займёт дорога до конца леса, а затем через болота, делящие мой родной туат с Найси.

– Мы вообще знаем, куда идём? – спросил Кочевник своевременно, как раз когда я подсчитывала пройденные лиги и потраченные на них часы, а небо окрасилось в апельсиново-винный цвет.

– Для начала нужно покинуть Дейрдре. В чужих туатах хирду отца будет тяжелее нас искать, – объяснила я терпеливо, хотя мне казалось, что мы уже обсуждали это, пока седлали лошадей.

– А потом? – продолжил допытываться Кочевник, и я закатила глаза, подстегнув свою лошадь, чтобы оторваться от него.

– А потом посмотрим.

Больше мне ответить было и нечего. Первое и самое разумное, что мы должны были сделать, это, конечно, оторваться от Оникса. Но вот что делать после… Разве можно победить туман, не понимая его истинной природы? Пока мне на ум приходила лишь одна идея: отправиться навстречу красному проклятию и снова зайти в него, как тогда в деревне Лофорт. Кто знает, что ещё он решит показать мне? Может быть, тогда я что-нибудь да пойму.

Думая об этом, я инстинктивно косилась на Соляриса. Не было смысла даже предлагать подобное, когда он едва мог свободно дышать. Каждый раз, чтобы поправить ошейник, Сол отворачивался, дабы я не видела, как кривится его лицо. Под обручем из чёрного серебра не смогла бы пролезть даже игла, настолько плотно ошейник обхватывал шею. Металл – сочетание настоящего серебра с сейдом – проедал кожу снова и снова, едва та успевала зажить. И так по кругу. Мучительно и бесконечно.

Не будь на Солярисе этой оковы, мы бы поднялись в небо и уже за сутки преодолели туат Дейрдре, а к концу следующей недели оказались бы на границе Ши – самых далёких и самых южных земель, куда мой отец в былые времена скакал на лошади целый месяц через Золотую Пустошь. Именно поэтому, прежде чем преследовать Красный туман, нужно было как-то освободить Сола. В конце концов, однажды я уже нашла способ сделать это, и тогда мне было всего пять лет. Неужели я не найду способ сейчас?

Когда солнце село, пришло время устраиваться на ночлег. Мы ещё полчаса брели в сумерках, пытаясь подыскать подходящее место, которое не было бы окружено грязью или красными лужами, и в конце концов нашли небольшой пятачок, усыпанный сухими тёмно-гранатовыми листьями. Под ними даже проглядывалась трава, но не зелёная, какой должна была быть, а коричнево-бурая, будто мёртвая. Напомнив себе, что в детстве умудрилась провести здесь целых три ночи и при этом осталась жива, я укротила свою трусость и рухнула на подстилку у подготовленного кострища сразу же, как только Солярис её расстелил.

Наблюдать за тем, как Кочевник пытается на спор заставить его развести костёр дыханием, было почти уморительно. Правда, ровно до тех пор, пока Сол не вышел из себя. Обхватив руками весь хворост, он дыхнул на него так сильно, что тот не просто загорелся, а сгорел. Даже край подстилки Кочевника, сидящего напротив, задымился, и под несусветную брань нам всем пришлось ещё полчаса собирать в темноте новые палки.

– Рубин сказала, что ты ищешь в тумане свою сестру. Как так получилось, что её забрали, а тебя нет? – спросил Солярис не без издёвки, пока мы, наконец-то рассевшись вокруг трещащего костра, делили на троих головку сыра с хлебцами и жарящийся бекон. Точнее, на двоих: Кочевник ел один лишь бекон, поэтому мне досталась от него всего пара подгоревших ломтиков.

– Меня не просто так Кочевником прозвали, ящер! – фыркнул тот, облизывая масляные пальцы, под ногтями которых забилась грязь. – Позапрошлой зимой я остался единственным кормильцем в семье. Дичи в нашем лесу стало мало, поэтому мне пришлось начать выбираться в соседние. Иногда меня месяцами не бывает дома: пока выследишь, пока продашь шкуры, пока накопишь денег… Моей сестрёнке двенадцать, поэтому за ней в это время приглядывают друзья семьи. Моя последняя вылазка закончилась в середине месяца нектара. Я вернулся в деревню, но всё, что нашёл там, – это пустые дома и прялку Тесеи.

– И всё это время ты искал её? – ужаснулась я невольно, вспомнив, что именно в начале месяца нектара и объявился Красный туман. Значит, деревня Кочевника пропала одной из первых, если не самой первой. Чуть меньше чем полгода назад…

Он кивнул и откупорил другую флягу. В отличие от серебряной, в которой была вода, в этой, судя по резкому сахарному запаху, плескалась настойка из мелассы[16]. Кочевник выхлебал её почти до дна, даже не поморщившись, и откинулся спиной на растущее поблизости дерево.

– Я верну её, – прошептал Кочевник, и тень от костра раскрасила его лицо поверх узора Медвежьего Стража. – Я обязательно её верну… Даже если ради этого мне и вправду придётся убить тебя, принцесса.

Услышанное ничуть не испугало меня, в отличие от Соляриса: тот предупреждающе клацнул челюстью, будто Кочевник уже схватился за нож. Я же лишь мягко улыбнулась ему, ведь эта мысль пустила во мне корни ещё в ту секунду, когда Дайре попытался утопить меня в озере.

Готова ли я следовать примеру Дейрдре не только на словах, но и на деле? Готова ли я ради того, чтобы войти в историю под прозвищем Великая, навсегда остаться принцессой?

– Если вдруг выяснится, что по-другому Красный туман действительно не остановить… – ответила я Кочевнику, немного поколебавшись, – сделай это.

Сол ничего не сказал, но метнул на меня такой взгляд, что было проще зажмуриться, чем вынести его. Доев свою порцию сыра, я укуталась в плащ из кроличьего меха и свернулась калачиком на подстилке, повернувшись к костру спиной. Несмотря на то что днём в Рубиновом лесу было тепло, ночью изо рта всё равно шёл пар. Очередной спор Сола и Кочевника на тему того, кто будет дежурить первую половину ночи, действовал усыпляюще, и я быстро закрыла глаза.

– Дикий меня подери! Так мне не показалось!

Я едва сдержалась, чтобы не вскочить и не выдать, что ещё не успела заснуть. Меня накрыло нечто мягкое – судя по запаху мускуса и бархатной тяжести, Солярис отдал мне свой плащ, который всё равно был ему ни к чему. Затем послышалось шуршание ткани: он наклонился и зачем-то скользнул рукой по моим волосам. Его ладонь задержалась на затылке, и пальцы перебрали несколько расплетённых прядок – мимолётное нежное прикосновение, будто пожелание спокойных снов. После этого Солярис молча вернулся на своё место – между мной и Кочевником на другой стороне костра.

Сердце застучало где-то в горле.

– О чём ты? – услышала я усталый голос Сола.

– Вы, зараза, влюблены! Теперь понятно, чего принцесса так шкуру твою спасти рвалась, вон, даже со мной сделку заключить не побрезговала. Ради чего ещё богатая баба станет бросать сытую жизнь в замке и пускаться в бега, если не ради любви? Уж точно не ради простого люда!

– Ты говоришь так, потому что не знаешь её. Я здесь ни при чём. Рубин всегда была такой.

– Какой? Дурной?

– Попридержи язык! – тут же прорычал Солярис, хотя ещё днём он сам обозвал меня дурой. – Это не дурость – это верность. Благородство, которое присуще лишь немногим из людей. Это то, из-за чего я хочу, чтобы однажды она заняла трон своего отца. Как давно ты слышал о высокородных наследницах, рискующих своей жизнью ради того, чтобы помочь таким увальням, как ты?

– А она разве и впрямь помочь хочет? Скорее заслужить уважение отца и признание народа. Все знатные тупицы ведь только ради этого и отправляются туда, где рискуют умереть…

– Вовсе нет. Рубин хочет остановить туман, потому что именно так поступают королевы. В детстве она перечитала все книги в библиотеке о своей прародительнице – королеве Дейрдре… Мне даже пришлось выучить несколько её любимых легенд, чтобы рассказывать перед сном. Больше всего Руби любила историю о том, как Дейрдре одержала победу в войне с королевой Керидвен, сломав её посох Вечных Зим, из-за которого ныне Керидвен прозябает в вечных морозах за горами Мела. Или как она, будучи полукровкой, смогла побывать на Тир-на-Ног – острове вечной юности, где правят сиды, – и вернуться оттуда с душой мертворождённого сына короля Талиесина, дабы его род не прервался. В одной из таких легенд Дейрдре даже превратила своё тело в пшеничное поле, чтобы прокормить свой туат в суровые времена. Конечно, больше половина этих историй – всего лишь сказки, додуманные и приукрашенные за прошедшую тысячу лет, но зерно правды в них дало свой росток. Руби будет следовать воображаемому примеру Дейрдре до последнего вздоха… Только, в отличие от неё, она никакая не мифическая королева с дарами богов, которая может плодоносить пшеницей. Руби из плоти и крови, такой же красной, как у всех нас. И тот, кто прольёт эту кровь, следом прольёт и свою. Мы друг друга поняли?

– И кто здесь ещё образец верности. – Кочевник усмехнулся, и я услышала звуки глотков, когда он явно снова приложился к своей фляге с настойкой. – А ты хорошо переводишь тему, зверь! Мы ведь говорили не о том, почему принцесса за туманом носится, как шавка, а о том, почему она спасла тебя. Стой, подожди…

– Что ещё?

– Ты сказал, что читал ей в детстве сказки? Вы что, с ранних лет знакомы?

– Да, можно сказать и так.

– Но драконы ведь бессмертны, а ты упоминал, что тебе около восьмидесяти…

– Верно.

– Значит, ты фактически вырастил себе жену? Фу, какая мерзость! Скажи, а это вообще безопасно? Как вы, ящеры… ну… спите с женщинами? У вас есть член? Или вы используете вместо него хвост?

– Ты совсем идиот?

После этого я точно передумала показывать, что не сплю, и, зарывшись носом в мех, приложила все усилия, чтобы на самом деле заснуть. Где-то в середине ночи у меня это получилось… И где-то там же мне померещился тот самый звук из пещеры у Цветочного озера – утробное урчание, похожее на кошачье мурлыканье. Возможно, лишь благодаря этому звуку я в кои-то веки проснулась утром свежей и в хорошем расположении духа.

Но только пока не обнаружила, что Кочевник и Солярис дерутся, валяя друг друга в грязи.

Все следующие дни они дрались не меньше дюжины раз, а спорили или хамили друг другу и того чаще. Когда у меня закончились и моральные, и физические силы разнимать их, я решила просто ехать сзади и наблюдать, как они медленно переходят от взаимных оскорблений к тому, чтобы начать швыряться друг в друга чем попало. В какой-то момент этим «чем попало» оказалась я сама: Кочевник буквально взял меня на руки и кинул в Соляриса, из-за чего мы все покатились по сырой земле. Повезло, что уже через час впереди показалось русло какой-то реки.

Из-за отражения красных дубов и клёнов на её поверхности было сложно разобрать, какого цвета сама вода. Остановив лошадь у небольшого спуска, я наклонилась следом за Кочевником и тоже окунула в воду ладонь, молясь всем четырём богам, чтобы она оказалась чистой: в наших флягах было уже почти пусто.

– Хм, кажется, вода в порядке. Повезло так повезло! – изрёк Кочевник, тщательно принюхавшись, а затем зачерпнул воду сразу двумя ладонями и выпил.

Мы с Солярисом замерли, но ничего страшного действительно не произошло. В лесу, где всё истекало кровью и питалось ею, чистая вода вызывала даже больше удивления, чем сама кровь. Приглядевшись к берегу реки, я вдруг заметила, что вокруг неё даже пробиваются клочки травы, да не коричнево-бурые, а ярко-зелёные, свежие. Это место выглядело так, будто что-то – или кто-то – уберегло его от лесной заразы.

Пока лошади напивались вдоволь, я, решив не упускать свой шанс, запретила Солярису убивать Кочевника и скорее понеслась в рощу, дабы отмыться от грязи и пота.

Вода оказалась не только вкусной, но и удивительно тёплой. Погрузившись в неё, я представила, что плаваю в родном Цветочном озере в месяц зверя. Дно устилал мягкий песок, щекочущий ступни. Я тщательно вымыла от грязи волосы, а затем, когда уже думала выходить на берег к своей одежде, сложенной стопкой у кромки деревьев, вдруг услышала крик и всплеск.

– Поберегись!

Мне на голову обрушилась огромная волна. Кажется, меня даже смыло куда-то, волчком закрутив под водой. Всплыв и убрав с лица мокрые волосы, я увидела Кочевника, лежащего спиной на воде с бессовестно довольной мордой и поплывшей на ней раскраской Медвежьего Стража.

– Что ты здесь делаешь?! – взвизгнула я, чувствуя, как в мгновение ока загорелись щёки. Река была достаточно широкой, чтобы Кочевник мог подыскать себе другое место для плавания, но он, конечно же, не стал утруждать себя этим. – Я ведь предупредила, что иду купаться!

– Ты уже присвоила эту реку себе, принцесса? Почему я тоже не могу плавать здесь?

– Потому что это неприлично! Нужно было дождаться своей очереди. Я женщина! И я голая!

– Так я тоже голый. Всё честно.

Я открыла рот, но тут же закрыла его обратно, не найдясь, что ответить. Нужно было не говорить, а действовать: если сюда явится Солярис, вода в этой реке быстро закипит и превратится в суп.

– Ого! – ахнул Кочевник вдруг, глядя куда-то вниз. – А что у тебя там на рёбрах? Шрамы? Дай посмотреть!

Я резко отпрянула назад от его руки и съёжилась в воде под пристальным взглядом голубых глаз, но не столько потому, что стеснялась длинных бледно-розовых полос под рёбрами, оставленных Солярисом во время первого падения, сколько потому, что понимала: если Кочевник разглядел под водой их, то разглядит и всё остальное.

– Кочевник!

– Да что опять-то? У меня вон тоже шрамы есть, и много! Смотри!

Принявшись тереть плечи, чтобы смыть с себя дубовую корку грязи, он повернулся ко мне спиной. Над водой я видела его острые голые лопатки и мускулистые плечи, даже шире, чем у Соляриса, и каждый их дюйм был покрыт мелкими розовыми чёрточками. Мне стало интересно, на кого же он охотился, что заработал себе столько отметин, но после того, как Кочевник умылся, расчесал пальцами длинные волосы и снова повернулся ко мне лицом, у меня возник другой вопрос.

Узор Медвежьего Стража окончательно смылся, а вместе с ним будто смылась и вся суровость Кочевника. Я наконец-то увидела, как он выглядит на самом деле. У него были невероятно тонкие и мягкие, почти женственные черты лица, совсем как у Ллеу. А глаза, не покрытые на веках краской, оказались красивыми и большими, прямо оленьими! Их обрамляли пушистые чёрные ресницы, всего на тон темнее, чем волосы, когда их не слепляла грязь. Румяные щёки, гладкие после бритья топором у костра, и пухлые губы даже вызывали зависть.

А ещё Кочевник выглядел таким… таким… юным!

– Чего уставилась? – спросил он в своём репертуаре.

– Сколько тебе лет, Кочевник?

Он непонимающе нахмурился и шлёпнул по воде рукой, окатив меня брызгами.

– Восемнадцать, а что?

– Восемнадцать?! Ты мой ровесник? Но ты же…

– Поганый коротышка, вот он кто!

Я подняла глаза на Соляриса, стоящего на выступе, где лежала моя одежда. Как я и предполагала, ему увиденное не понравилось: несмотря на каменное лицо, вдоль рук под закатанной рубашкой уже прорезалась белоснежная чешуя. Зрачки тоже сузились, став лентовидными, что всегда предвещало жуткие неприятности.

– Почему эта собака плавает здесь с тобой?!

– Не знаю! – воскликнула я, скрестив ноги и прижав руки к груди. Вода была слишком прозрачной, а ухмылка Кочевника, уже несколько раз нырнувшего с головой, слишком довольной. – Буду благодарна, если ты уберёшь его отсюда. Пожалуйста!

Соляриса не пришлось просить дважды. Не снимая ни обуви, ни одежды, он быстрым шагом зашёл в реку и схватил нерадивого пловца за волосы. Их значительная разница в росте делала ситуацию ещё более несуразной: там, где Кочевнику вода была по макушку, Солу она доходила всего лишь до груди. Он легко вытащил голого Кочевника на берег, и я крепко зажмурилась в этот момент, не желая видеть то, что потом наверняка захочу забыть.

Когда они оба ушли, настал мой черёд покидать реку. Опасливо озираясь по сторонам и прикрывая наготу длинными распущенными волосами, я снова услышала в зарослях треск хвороста, ломающегося под чьей-то поступью. Где-то там же мелькнула белая шкурка. Неужели в этом лесу всё-таки водятся дикие звери? Но прежде чем я успела выяснить это, меня отвлекли брань и лязг железного топора, скрещённого с драконьими когтями. Так звучала очередная драка.

К счастью или сожалению, но уже очень скоро взаимная неприязнь Соляриса и Кочевника перестала быть главной проблемой. Сидя на лошади, которая едва пережила прошлый подъём в высокую гору, а теперь спотыкалась о бурелом, я достала карту Мидира из походной сумки и развернула отсыревшую бумагу, пытаясь понять, где мы находимся. Ведь подходил к концу четвёртый день нашего пути, небо снова расписывали фиолетовые полосы, напоминающие царапины от кошачьих когтей, а Рубиновый лес всё не заканчивался.

– Жертвоприношения! – выплюнул Кочевник, вытащив ногу из стремени и пнув смородиновый куст, растущий на берегу неестественно длинной реки. На землю посыпались спелые пурпурные ягоды, и моя лошадь, идущая позади, опустила морду, подбирая языком несколько. – Неупокоенные души путают нас! Ты сказала, принцесса, что Рубиновый лес тянется до Девичьих Холмов, а я пешком шёл от них до Столицы всего два дня! Мы же на лошадях и то доехать до сих пор не можем! Всё. Это конец. Вот почему нельзя ходить в такие места – из них попросту нельзя выйти. Надо было послать вас к Дикому ещё у замка!

– И что бы ты сделал после этого, а? Побежал к себе домой в Талиесин, бросив сестру и наплевав на свою жажду реванша? – хмыкнул Солярис, на что Кочевник зыркнул на него исподлобья. – Не знал, что ты такой трус.

– Я не трус! Это ты глупец! Я могу убить зверя, человека, дракона… Но как мне убить лес?! От того, с чем не может справиться топор, следует держаться подальше. Это элементарное правило выживания!

– Бесконечных лесов не бывает. Однажды мы куда-нибудь да придём…

– Однажды?! А жрать мы до тех пор что будем? – И Кочевник красноречиво вывернул наизнанку походную сумку, откуда посыпались лишь крошки. – Ничего не осталось! Мне нужно мясо!

– Кто-то там хвалился, что его отец умел охотиться даже с одной рукой, натягивая тетиву зубами… Может, продемонстрируешь семейный талант? Или тебе по наследству только шкура дохлого бобра перепала?

– Смастери мне лук, ящер, и у нас на ужин будет драконья жопа!

Из-за нахмуренных бровей и узора, которым Кочевник снова разукрасил себе лицо, приготовив краску из червей, было сложно поверить, что ему и правда восемнадцать лет. Он выглядел как матёрый воин и опытный охотник, но вот вёл себя и впрямь как мальчишка.

– Угомонитесь оба! – вздохнула я и, свернув карту, внимательно огляделась. Деревья росли плотным рядом, из-за чего лошадям здесь порой было не протолкнуться, но впереди лес немного редел и, кажется, расступался перед небольшой речной поляной. – Уже закат… Завтра решим, что делать.

Солярис первым спрыгнул с лошади, чтобы стреножить её. Я же едва вылезла из седла, настолько сильно у меня затекли и ныли бёдра. Никогда не думала, что буду скучать по Ллеу! Он бы уж точно разобрался, как нам выбраться отсюда.

Флакон с туманом, который Ллеу отдал мне напоследок, было страшно раздавить в походной сумке, поэтому он всегда покоился в моём левом кармане, замотанный в холщовую ткань. Я боялась лишний раз притрагиваться к нему, но сейчас, когда и так была напугана до предела, вытащила и крутила его в пальцах, вглядываясь в матовое стекло. Возможно, так от них отражался умирающий солнечный свет, но мне вдруг показалось, что пойманный клочок тумана выглядит уже не так ярко, как прежде… Почти бесцветный, как самый обычный дым, и подозрительно спокойный.

Пока я разглядывала флакон, стоя у воды, Кочевник носился туда-сюда с причитаниями о Диком и нашей скорой бесславной гибели среди кровавых растений, на корм которым мы и пойдём. Успокоить его, оказавшегося столь суеверным, смогло лишь жалобное урчание в его же собственном животе. Он тут же забыл о риске никогда не выйти из проклятого леса и, облизнув губы, нырнул в глубь чащи.

Проводив Кочевника язвительными замечаниями о том, что кому-то вместо одного мозга досталось два желудка, Солярис принялся самостоятельно подготавливать кострище и раскладывать наши подстилки под сенью дубов, идеально отгораживающих место ночлега от осенней прохлады, которой тянуло с реки по ночам.

– Я помогу.

Солярис по привычке хотел возразить – в замке единственной физической работой, которой я себя утруждала, был летний сбор черники, и то мою корзинку часто таскала за нами Матти, – но кивнул, видимо, решив, что сейчас лишняя пара рук не помешает. Тогда я повесила на плечо свою сумку и, проверив лошадей, взялась за поиски подходящего хвороста. Солярис успел научить меня тому, как его отбирать: палки поуже и посуше для розжига я клала в сумку, а в руки сгребала ветки покрупнее и потолще, чтобы костёр смог равномерно гореть до самого рассвета. Увлёкшись процессом, я прошлась вдоль речного берега и уже собиралась возвращаться обратно, как вдруг услышала, что в зарослях снова кто-то бродит.

– Ох, это всего лишь… кошка?!

То действительно была кошка, причём не дикая и не лесная, а явно домашняя: с чистой и белой, как снег, шёрсткой, на фоне которой золотые глаза буквально светились. Какое знакомое сочетание… Протяжно мяукая и разминая пушистые лапки о красные листья, животное выгнуло спину и принялось тереться о мшистые деревья, привлекая моё внимание. Однако стоило мне приблизиться, как кошка тут же встрепенулась и, мяукнув, нырнула в красную рощу.

– Чего стоишь? – раздалось знакомое ворчание из-за спины. – За ней!

От испуга я выронила часть собранного хвороста, а затем побросала и остальной, когда вперёд меня выскочил Солярис и побежал за кошкой. Не понимая, что происходит, я кинулась следом, боясь отпускать его одного куда бы то ни было.

– Сол! – окликнула я, на бегу раздвигая колючие ветви, норовящие выколоть мне глаза. Они цеплялись за одежду и тянули её в стороны, словно не желали пускать дальше. – Эй, постой!

– Нельзя упустить её, если хочешь выйти из леса! – донеслось до меня из сумрака, и я постаралась сосредоточить взгляд на маячащей впереди жемчужной макушке, чтобы не потерять Соляриса из виду. – Это Хозяйка!

– Хозяйка чего?

– Леса!

Моё дыхание сбилось, а затем сбился и шаг.

Я помнила немногое из тех дней, что провела в лесу в пятилетнем возрасте, убежав от весталки через небольшое маковое поле, разделяющее замок с Рубиновым лесом. Всё, что отпечаталось в моей памяти, – это куча опавших листьев, в которой я нашла приют, чешуйчатые руки Соляриса, вытащившие меня оттуда, и жёлтые глаза, что горели в темноте.

Но с чего я решила, что это были его глаза?

– Не отставай, Руби!

Я снова ускорилась, придерживая полы плаща и радуясь, что тогда у озера сменила платье на лётную одежду с мужскими штанами. В них бежать было гораздо удобнее, однако вскоре мне всё равно пришлось остановиться, чтобы не вырвать с корнем волосы – те зацепились за скрюченную ветвь. Беззвучно вскрикнув от боли, я перехватила ветвь рукой и вдруг нащупала на ней какую-то связку… Пришлось распустить косу, чтобы вытащить из неё то, что оказалось треугольным амулетом из совиных перьев и ивовых прутьев, перевязанных джутовыми верёвками. Точно такие же амулеты мы в детстве плели с весталкой, чтобы развесить их у моей детской кроватки и отогнать дурные сны. На кончиках совиных перьев позвякивали маленькие стеклянные бусины, и, оглядевшись, я заметила ещё несколько похожих амулетов на соседних деревьях – некоторые напоминали рыболовную сеть с узелками, а некоторые – плетёных куколок для заговоров и защиты. Все они раскачивались на деревьях, как путеводные знаки, и, когда исчез последний луч солнца, выплеснули свет, что вобрали себя за день, – лес засветился.

– Руби, сюда!

Благодаря амулетам найти выход из рощи не составило труда. Деревья обступали одинокую деревянную хижину с двускатной крышей из глины и белых камней, над которой из трубы распускались клубы дыма. Под крыльцом висел точно такой же амулет, какой я сняла со своих волос, только вместо бубенчиков в том раскачивались кристаллы розового кварца. От ветра они стучали друг об друга и буквально пели.

Покачиваясь ей в такт, у открытой настежь двери стояла женщина средних лет. Прежде мне не доводилось встречать других вёльв, кроме Виланды и Ллеу, но я сразу поняла, что сейчас перед нами, несомненно, стояла именно вёльва. Лохматые чёрные волосы, седые на висках и вокруг лица, были заколоты на затылке украшением из вороньего черепа, а по щекам расходились чёрные узоры, перечёркивающие тонкие синие губы и подводящие глаза. Те были у вёльвы совсем белыми, будто не имели зрачков, и таилось в них нечто такое, чего, не стой рядом со мной Сол, я бы испугалась. Одета она была не просто небрежно, а абы как: грудь закрывала какая-то зелёная тряпка, похожая на отрезанный верх платья, а рваную у подола юбку держал пояс из птичьих косточек и лисьих зубов. Почти такие же зубы были и у самой вёльвы, когда она улыбалась, – острые, заточенные вручную, как зубцы воинских пик. С этой самой улыбкой вёльва шагнула ко мне и Солу навстречу – хоть шла она по грязи босиком, каким-то образом ноги её оставались чистыми.

– Солярис, в Рок Солнца рождённый, и Рубин, рождённая в ночь Мора. Каких интересных гостей ты привела ко мне на сей раз, Хозяйка!

Белая кошка, вынырнувшая откуда-то из-под наших ног, запрыгнула к вёльве на руки и принялась ластиться, потираясь о её щёку розовым носом. Я не поняла, что имел в виду Солярис, пока мы бежали, и кто из этих двоих является хозяйкой Рубинового леса, поэтому на всякий случай поклонилась сначала белой кошке на руках вёльвы, а затем ей самой, одарившей меня в ответ звонким смехом.

– Что за прелестное дитя! Ты так вытянулась и окрепла за эти годы! Даже не чую следов сахарной болезни…

– Простите, мы встречались раньше?

– Конечно! Ты забыла Хозяйку? – Вёльва погладила белую кошку, подмигнувшую мне золотым глазом. – Однажды ко мне забрёл молодой дракон, преисполненный отчаяния. Он без малого три дня искал сбежавшее дитя, но так и не смог найти. А я тогда два дня не могла найти свою Хозяйку… Мы объединили усилия и обнаружили вас в кипе сухих листьев, где она всё это время обогревала тебя, бедную потеряшку!

Я выпрямилась и бросила многозначительный взгляд на Соляриса. Хижина в самом сердце Рубинового леса, который много лет считался непригодным для жизни, должна была как минимум удивить его, но нет: он и впрямь выглядел так, будто бывал здесь прежде. Только щурился, словно вспоминал, изменилось ли что вокруг за прошедшее время. Зная, что серьёзного разговора со мной не избежать, Солярис сознался сразу, выбирая соринки из своих сверкающих волос:

– Это правда. Я не смог найти тебя сам. Этот лес путает не только дорогу, но и след, поэтому Хагалаз помогла мне.

– Хагалаз, – повторила я, и вёльва с кошкой на руках присела передо мной в шутливом реверансе.

«Разрушительный град». Руна стихийного бедствия. Руна неотвратимой судьбы. Я совсем не знала эту женщину, но мне уже казалось, что это имя идеально подходит ей.

– Почему ты не рассказывал? – спросила я Сола.

Он виновато потупился, что случалось с ним совсем нечасто.

– Тринадцать лет ведь прошло! А вёльвы обычно долго не живут. Я думал, она уж померла давно…

– Куда я денусь! – Хагалаз снова рассыпалась в смехе и, наглаживая белоснежную шкурку любимого питомца, развернулась лицом к хижине. – Входите, составьте мне компанию этим вечером! Ко мне редко забредают живые люди. О лошадях не беспокойтесь – лес позаботится о них. Вы, должно быть, уже не первый день в пути…

– Так река в Рубиновом лесу из-за вас осталась чистой? Ваш сейд её защитил? – не удержалась я, и Хагалаз посмотрела на меня через плечо так, будто ей понравился мой вопрос.

– Верно, девочка. Мне же нужно чем-то питаться и что-то пить. Все красные растения в этом лесу имеют мерзкий привкус железа.

– А то, что мы не можем уже четвёртый день выйти из леса…

– А вот это уже не я, это он сам! – Хагалаз шкодливо улыбнулась. – С этим местом сложно поладить. Нрав у него строптивый, воинственный, прямо как у тех, чьи трупы его породили. Правда, мне удалось найти к нему подход. Может, я бы замолвила за вас словечко, если надо. Или же я могу просто снять с дракона эту серебряную побрякушку, чтобы он снова поднялся в небо. Тогда никакое разрешение леса вам и не понадобится. Душит небось, да?

Солярис, как и я, удивлённо приоткрыл рот. Подняв руку, он дотронулся до своей шеи: от бега его шарф упал и затерялся где-то в лесу, из-за чего ошейник из чёрного серебра предстал перед Хагалаз во всей красе. Наверное, она уже видела его прежде – когда Солярис искал меня тринадцать лет назад, – но откуда вёльве было знать, как его снять? Недаром говорят, что чужая душа – потёмки. Так и сейд одной вёльвы, будучи порождением души, навеки оставался тайной для другой. Именно по этой причине никто и не мог снять с Соляриса наше связующее проклятие, кроме покойной Виланды и самой Волчьей Госпожи. Но ошейник…

– Вы правда можете снять его? – спросила я, и Хагалаз кивнула без тени сомнений. – Сколько это будет нам стоить? Точнее, чего?

– За мою помощь платит лишь тот, кто в этой помощи нуждается, – протянула Хагалаз, и белая кошка на её руках лениво зевнула. – И я никогда не прошу ничего, с чем человек не мог бы расстаться. В конце концов, у меня ещё есть совесть.

Пускай все в Дейрдре считали, что Солярис принадлежит мне, но я не имела права принимать такое решение самостоятельно. Поэтому я только повернулась к нему лицом и увидела, как сосредоточенно он разглядывает стоящую на пороге хижины Хагалаз, острая и широкая улыбка которой напоминала серп. В свете развешенных по лесу амулетов её хижина походила на мираж, объятый пламенем красных деревьев, но Солярис выглядел абсолютно спокойным. А я всегда умела отличать, когда он это спокойствие лишь изображает, а когда испытывает на самом деле – и этот раз точно был настоящий. Значит, стоило быть спокойной и мне. Сол, будучи драконом, никогда не ошибался в людях так, как в них порой ошибались сами люди.

– Я согласен, – сказал Солярис и поспешно добавил уже для меня: – По-другому эту штуку всё равно не снять, а я не желаю быть обузой. Я должен заботиться о нас.

Хагалаз выпустила из рук белую кошку, с мяуканьем юркнувшую в открытые двери хижины, а затем взмахнула смуглой рукой, на которой тоже раскачивались амулеты, жестом приглашая нас войти следом. Но прежде чем мы успели это сделать, она с любопытством вскинула голову и посмотрела нам за спину, сощурившись.

– Ох, ещё один! Ну ничего. В тесноте да не в обиде!

Мы с Солярисом замерли на ступеньках, прогнувшихся под нашим весом, и одновременно обернулись. От увиденного Сол поник и испустил разочарованный стон, а я стыдливо зажмурилась, ведь тоже совсем забыла о…

– Где вас кабаны носят?! Смотрите, что я поймал! – воскликнул Кочевник, вынырнув из леса в мокрой одежде и со связкой мелких золотистых карасиков на кожаном шнурке. Вода капала даже с бобрового меха его плаща, а красный узор Медвежьего Стража тёк по лицу, как чернила. Но выглядел Кочевник невероятно довольным. – Рыба ведь тоже мясо, да? Топором заглушил! Целых десять карасей! Чур, мне восемь. Вам с ящером и по одному хватит. Э… А что с вами за бабка страшная?

– Огонь мира сего, – простонал Сол и, развернувшись, молча зашёл в хижину, предоставив разбираться с этим мне.

К тому моменту, когда я всё-таки сумела убедить Кочевника не бросаться на Хагалаз с топором, потому что «хорошие люди в таких местах не живут, живут только приспешники Дикого», и затащила его в хижину, на улице уже окончательно стемнело. Зато внутри было светло, почти как днём, хоть и горел всего один камин. Его пламя казалось белым и прозрачным, точно хрусталь, и сияло в два раза ярче обычного. Само жилище представляло собой одну большую комнату, разделённую бумажными ширмами, что отделяли кровать от ночного горшка с бочками, а бочки от обеденного стола и кухни. Построенный из массива тёмного дерева дом стонал от ветра и наших шагов, когда мы трое разбрелись по нему, изучая.

В северном углу я заметила алтарь Волчьей Госпожи из венка рубиновых веток, звериных косточек и пучков тлеющей ворожеи. Под потолком висели резные тотемы, затупившиеся серпы с ритуальными ножами, сухие метёлки и связки трав. Я узнала и чабрец, и розмарин, и мелиссу, и зверобой; здесь были даже редкий шафран, который растёт только в дикой местности жаркого Ши, и снежная анемония, растущая на пиках Меловых гор. Вёльва высаживала их саженцы в глиняных горшках вдоль подоконников, душистые и изумрудно-зелёные, как островки лета. Запах трав мешался с запахом раскалённых углей и специй из чугунка, в котором булькала овощная похлёбка. Только завидев её издалека, Кочевник скривился и вгрызся зубами в сырую рыбу, взгромоздившись на табурет у самой двери, будто готовился в случае чего бежать. Скорее всего, без нас.

– А это… хм… что это? – спросила я, так и не придумав, чем может являться странная вещица, подвешенная над очагом. Похожая на весы с двумя блюдцами, но с большой круглой деталью посередине, на которой по чёрточкам двигались железные стрелы.

– Это часы, – ответила Хагалаз, помешивая черпаком булькающий к чугунке суп. – Им не нужен песок или солнце, чтобы показывать время. Драконье изобретение. Крайне бестолковое, на мой взгляд, но раз подарили…

– А вон там что за побрякушка? Выглядит дорогой. Я такие только у торговцев шёлком видел, у которых мы иногда еду отнимали, – брякнул Кочевник и ткнул обглоданной рыбьей косточкой куда-то за бумажную ширму.

Я сложила походную сумку и плащ на скамье у старого ткацкого станка, на котором висели обрывки недотканного сукна, и подошла к ширме, где остановился и Солярис тоже. Он выглядел довольно расслабленным по сравнению с тем, каким был обычно, но лишь до того момента, пока не увидел вышитый золотом гобелен над скромной постелью из соломы, о котором говорил Кочевник.

– Это из королевской сокровищницы, – прошептала я, отодвигая ширму. Пускай рыскать по чужому дому было невежливо, но подобное поведение, на мой взгляд, прощалось, если в этом доме вдруг находились твои законные вещи. – Это же история о королеве Дейрдре и королеве Керидвен! Та самая, где Дейрдре украла и сломала её посох Вечных Зим. Откуда у вас гобелен?

– Оттуда же, откуда почти всё остальное. – Хагалаз замурлыкала точь-в-точь как её белая кошка, которая запрыгнула прямо на обеденный стол и устроилась там, пока вёльва сервировала его всякими яствами и деревянными блюдами. – Я ведь говорила, что не беру больше, чем человек может отдать. А принц был очень щедр…

– Какой ещё принц? – спросил Солярис.

– У меня плохая память на имена, да и было это лет двадцать назад. – Хагалаз взялась за кувшин и принялась разливать по кубкам ягодный сок. Их я тоже узнала – серебряные, с окантовкой из синего кварца. Из точно таких же кубков пили младшие хирдманы на пиру в честь моего Вознесения. – Кажется, его звали Омарейн… или Омерон…

– Оберон? – догадалась я, и Хагалаз щёлкнула пальцами.

– Точно! Оберон!

Солярис посмотрел на меня, я же вновь смотрела на убранство комнаты. За нагромождением веников можно было и не заметить тех сокровищ, которыми полнилась простая лесная хижина. Нефритовые статуэтки, бронзовые подсвечники, книги в обложке из дорогой телячьей кожи… И целых пять дейрдреанских гобеленов! Только за них вёльва могла выручить столько денег, что ей хватило бы на собственный замок, но вместо этого она использовала их как скатерти: под тарелками лежало ещё одно полотно. Хагалаз собиралась ужинать прямо на истории моих предков.

– Значит, ты жила в Рубиновом лесу ещё до того, как он стал таким? – спросила я, и Кочевник, услышав это, настолько воспрял духом, что наконец-то перестал жаться к двери.

– Я здесь с тех самых пор, как был посажен первый его саженец, – ответила Хагалаз, и я нахмурилась, но решила не уточнять, что первый саженец был посажен здесь ещё несколько тысяч лет назад, даже до рождения королевы Дейрдре и появления туатов. – Я была здесь и тогда, когда с неба падали тела небесных созданий, а несчастные мужи захлёбывались в собственной крови у корней моих прекрасных деревьев. Мне больше некуда было идти. Что бы ни происходило с лесом, я – его часть.

– Принц Оберон – мой дядя. Ты правда была знакома с ним? Зачем же он приходил к тебе?

– Чтобы учиться, конечно, – ответила Хагалаз так, будто это было очевидно, и плюхнулась на скамью во главе стола. Вороний череп на её голове, которым были заколоты лохматые чёрные волосы, зацепился за подвешенные пучки трав и заставил их раскачиваться. – Кто, по-твоему, подарил мне те драконьи часы? Тоже один из бывших учеников!

– Чему у тебя учатся? Сейду?

– Да, ему самому. Что тебя удивляет?

– Мужчина, который учится сейду, – не мужчина! – резко вставил Кочевник, сплюнув рыбьи косточки прямо на пол, но Хагалаз на такую невоспитанность и ухом не повела. Наверное, и не такое видала за свою жизнь. Вместо этого она снисходительно ответила:

– Именно поэтому принц и пришёл ко мне. У сейда женское начало, мужчины обычно стыдятся практиковать его. Их считают женоподобными извращенцами…

– Потому что так и есть! – фыркнул Кочевник снова.

– Если бы кто узнал, что принц занимается сейдом, он бы до конца жизни не отмылся от позора, – продолжила Хагалаз, мудро не обращая на Кочевника внимания. – Но принц был любопытен и одарён вовсе не по-мужски. Каких только учеников у меня не было в то время, даже драконы, мечтающие преступить свою природу, приходили ко мне за обучением сейду, но принц превзошёл их всех. У него были гибкий ум и нежное сердце, израненное безответной любовью… Принц учился так быстро и безжалостно, словно от этого зависела его жизнь, и полгода практически не покидал моей хижины. А когда получил всё, что я могла ему дать, ушёл и больше не возвращался.

Это звучало так немыслимо – как чересчур ироничная, злая шутка судьбы, – что я засуетилась, вспоминая, куда дела свою походную сумку. В конце концов найдя её, я выудила оттуда вместе с посыпавшимся хворостом мятую картину, которую украла у Ллеу из-под носа в катакомбах. Руки дрожали, заледеневшие от необъяснимого предчувствия, и я с трудом справилась с холстом, разворачивая его и показывая Хагалаз.

– Это принц Оберон, – сказала я, внимательно следя за её реакцией; за тем, как белые глаза, в которых всё-таки виднелись тусклые-тусклые зрачки, медленно скользят по картине и под чёрной краской на веках проступают лапки задумчивых морщинок. – Это он? Так выглядел юноша, о котором вы говорите?

– Ох, какой красивый принц! Да, это он, точно он! Даже в том же самом возрасте… А что за женщина рядом? Та самая безответная любовь? До чего похожа на тебя, дитя!

Сколько себя помню, я всегда бегала за призраком матери. Только чтобы узнать, что она была дочерью покойного ярла из Керидвена, перешедшего на сторону отца во время его завоеваний, мне потребовалось полгода подслушивать болтовню весталок. А как именно Нера познакомилась с Ониксом, я узнала и того позже, в одиннадцать лет, когда Виланда умирала от паучьей болезни и прощалась со мной после того, как распрощалась с близнецами и Гектором. Она говорила, что любовь моего отца к Нере была роковой и бескомпромиссной, точно проклятье. Сотня подарков, пятьдесят приглашений и десять отказов – столько усилий пришлось приложить Ониксу, чтобы спокойная, благоразумная и нежная Нера ответила взаимностью на чувства того, кому были ведомы лишь насилие и кровь. «Ему было легко в неё влюбиться, – говорила Виланда. – А вот влюбить её в себя… Оникс как-то жаловался мне, что покорить восемь туатов и то было проще, чем эту женщину. Однажды он впал в такое отчаяние, что насильно привёз её в Дейрдре, но после устыдился своего поступка и послал к ней Оберона с извинениями. Кажется, после этого всё пошло на лад».

«Я любил Оберона так же сильно, как любил Неру. Лишь они двое были для меня важны».

Точно так же как я по крупицам узнавала свою мать, я узнавала и прошлое отца. Поговаривали, будто именно Оберон подал тогда Ониксу топор на охоте, чтобы тот раскроил череп их старшему брату и сел на трон вместо него. После этого их доверие друг к другу стало безусловным – настолько, что Оникс больше доверял Оберону в завоевании Неры, нежели самому себе. Учитывая столь тёплые отношения между двумя братьями, кто бы помыслил, что один из них может влюбиться в невесту другого? Могло ли быть такое, что Оберон, помогая влюблённому Ониксу, действительно влюбился сам? А когда Нера всё-таки выбрала не его…

Тысяча драконьих детёнышей, отравленная в Мор. Я, рождённая сразу после этого. Оберон, влюблённый в Неру, годами изучающий сейд и погибший в обители драконов. Красный туман, появившийся спустя годы. Дайре, которому некий дракон велел убить меня, чтобы в этом тумане не сгинуло всё живое.

Я молча ела похлёбку из морковки, лисичек и корнеплодов, но не чувствовала её вкуса, даже невзирая на обилие острых специй. Кочевник плевался и ругался на стряпню Хагалаз, пока она, закатив глаза, не всучила ему утешительный кувшин медовухи, после одного глотка которой тот завалился на бок на лавку и захрапел. Солярис же ел молча, только изредка кивал с несвойственной ему вежливостью, слушая причитания Хагалаз о неплодородной земле и о сломанной прялке, без которой она вынуждена обходиться веретеном, чтобы поддерживать свой сейд вокруг озера. В какой-то момент белая кошка, Хозяйка, вдруг запрыгнула из-под стола ко мне на колени и, распушив хвост, свернулась калачиком. Глаза у неё были жёлтыми, действительно как у Соляриса – может, только поэтому он не смотрел на неё с опаской, как на всех других животных, и даже почесал между ушами.

Ощущение мягкого кошачьего меха, струящегося сквозь пальцы, вернуло мне покой и придало уверенности, чтобы наконец-то произнести:

– Солярис, нам нужно в Сердце.

Сол уронил деревянную ложку в миску и, облизнув испачканные губы, ответил:

– Это плохая идея.

– Других у нас и нет. Дайре ясно дал понять, что убить меня ему подсказал кто-то из драконов. Возможно, этот кто-то также может знать о Красном тумане или грядущем Роке Солнца, который увидела моя мать. Сердце – единственное место, где пересекаются все те нити, за которые мы без толку тянем вот уже сколько времени. Война между драконами и людьми началась именно там. Там же зародилась череда вопросов, на которые ни у кого до сих пор нет ответов. Тебе не кажется, что распутывать клубок всегда лучше с самой длинной нитки?

Солярис понимал, что я права, потому и не спорил. Только безмолвно выказывал недовольство, черпая ложкой пустой бульон с таким же выражением на лице, с каким отказался от стакана молока, который Хагалаз учтиво предложила ему вместо сока. Надеясь, что это прозвучит не просто ободряюще, а как аргумент, я придвинулась по скамье ближе к Солу и мягко задела его локтем:

– Ты ведь восемнадцать лет не был дома, верно? Неужели тебе не хочется увидеть родных?

– Ну, если они всё ещё живы, то, скорее всего, попробуют убить меня, – ответил Солярис таким тоном, будто находил это забавным. – А заодно и тебя.

– Меня – ладно, а тебя-то за что? Ты ведь им ничего не сделал.

– Вот именно. Не сделал, – повторил он шёпотом и, опустив голову, притворился, будто слишком увлечён похлёбкой, чтобы объяснять мне значение этих слов. – Руби, я понятия не имею, что стало с моим народом за эти годы, и если нам не повезёт…

– Ты всегда твердил мне, что драконы сами по себе мирные существа. То, что они спрятались от людей, а не продолжили воевать с ними, лишний раз доказывает это. Да и я в случае чего могу представиться мирным послом Дейрдре. Моя цель ведь не только Красный туман остановить, но и тебя защитить, Солярис, – сказала я, и тот, прежде задумчиво стучавший ложкой по бортику миски, вопросительно приподнял брови. – Кипящее море способен пересечь лишь дракон, так? Значит, в Сердце мой отец тебя не достанет. Так мы выясним, что стало с драконами, что на самом деле случилось в день Мора, а заодно… я посмотрю на твою родину!

– Ах так вот ради чего ты на самом деле затеяла всё это!

Солярис цокнул языком с беззлобной укоризной, на что Хагалаз рассмеялась, вальяжно попивая медовуху на другом конце стола (в отличие от Кочевника, которому хватило глотка, она прикончила уже половину кувшина). Этот её смех показался мне глумливым, будто бы говорящим: «Пересечь Кипящее море?.. Идея-то, может, и хорошая, но вы кое о чём забыли». И я тут же вспомнила об обещанной помощи и плате за неё. Судя по всему, Хагалаз только этого и ждала – стоило мне посмотреть в её сторону, как она выдернула из-под своей заколки-черепа мелкую заточенную косточку, а затем поманила к себе Соляриса.

– Три склянки солнечной крови, – объявила Хагалаз. – По склянке за каждого гостя!

– Ты же говорила, что платит лишь тот, кто нуждается в помощи, – напомнила я недовольно, сложив руки на груди.

– А ужин и ночлег под моей крышей – это разве не помощь? Я не говорила, что предлагаю всё это бесплатно. – Хагалаз поставила локти на стол, и пламя в камине, белое, как хрусталь, вдруг потускнело. От этого глаза вёльвы показались мне бездонными, как два колодца, куда будешь падать до скончания веков.

– Так Кочевник и на улице поспать может, – ответил Солярис непринуждённо, и я возмущённо пнула его под столом коленкой. – Ох, ладно. Будь по-твоему, вёльва. Мне не жалко своей крови.

С этими словами Солярис закатал рукав и протянул Хагалаз через стол бледную руку, под тонкой кожей увитую лозами голубых вен. Я не сдержалась и поморщилась, когда костяная игла лёгким движением пронзила одну из них. Потекла кровь – такая же красная, как у людей, но настолько горячая, что от неё, закапавшей на стол, в воздух поднялся пар и остались чёрные борозды на скатерти-гобелене. Хагалаз облизнулась от этого зрелища и тут же подставила под маленький ручеёк первую подвернувшуюся склянку. Затем вторую. Затем третью… Они наполнились одна за другой, и лишь после этого Солярис убрал руку. Прокол затянулся раньше, чем кровь успела запачкать его рубаху.

– Вам обоим стоит отдохнуть. Разрешаю занять мою постель, я сегодня всё равно не лягу, – сообщила Хагалаз, вставая из-за стола со склянками, которые лелеяла у груди, как новорождённых детей. – Это будет очень сложный сейд! Уйдёт целая ночь, но уже утром я освобожу дракона.

Сол кивнул, не задавая вопросов, и я не стала задавать их тоже, хотя мне и было дико любопытно, как выглядит ритуал сейда на практике. Обычно вёльвы проводили его без свидетелей, уединяясь и взывая к Волчьей Госпоже, но в такой тесной хижине с одними лишь бумажными перегородками Хагалаз некуда было деться. Впрочем, она, кажется, и не нуждалась в личном пространстве, уже спустя пять минут закружив вокруг обеденного стола, посуда на котором сменилась на ритуальные атрибуты: дымящиеся кадильницы, оловянные серпы, подковы, пряжа и веретено. Укутанная в лоскутное одеяло, я подглядывала за ней с жёсткой соломенной постели, пока у меня в ногах урчал белый кошачий клубок, а за спиной сопел Солярис. Удивительно, но тот не стал ворчать, что на одной кровати со мной ему будет тесно, а просто отнял у меня подушку и отвернулся к противоположной стене.

В какой-то момент Хагалаз вдруг тихо запела:

– Великанов я помню, рождённых из неба. Я помню плоды на ветвях волчьего древа…

Я почувствовала, как меня клонит в сон от её голоса, но запретила себе закрывать глаза. Не прекращая напевать, Хагалаз раздвинула руками дырявые шторы, которыми был завешан её шкаф возле алтаря, и достала с верхней полки большое круглое зеркало в обрамлении золотой лепнины. Вёльва поставила его на пол и села рядом – спиной к постели и боком к белому пламени в камине. Несмотря на то что зеркало помутнело от времени и пошло трещинами по краям, я легко разглядела в нём своё полусонное лицо, но не успела смутиться, как Хагалаз усмехнулась и повернула зеркало чуть правее и выше.

В нём отразился жемчужный затылок Соляриса, лежащего за мной на высокой подушке, а вместе с ним отразился и серебряный ошейник, блестящий на его шее.

– У каждой вещи есть своё прошлое, – прошептала Хагалаз вдруг, и я не сразу поняла, что обращается она ко мне. – Ты можешь расспросить вещь о нём, как расспрашиваешь человека. И пускай у каждой вёльвы свой собственный сейд, неподвластный никому, кроме неё, вещь может рассказать многое. Этих знаний недостаточно, чтобы сломать, но достаточно, чтобы надломить.

Сол за моей спиной беспокойно заворочался. Я услышала тихий стон, будто ошейник начал сильнее стягивать его шею, и Хагалаз, наклонившись к зеркалу, улыбнулась мне в отражение. Затем она подняла руки и показала мне ладони: в правой у неё лежал чёрный гагат, а в левой – соколиное перо.

– Хочешь, я научу тебя? – спросила Хагалаз едва слышно. – Сможешь увидеть, что за история стоит за этой прелестной картиной… или за чем угодно, о чём захочешь узнать правду. Нужно лишь принести Волчьей Госпоже два дара – один тот, что олицетворяет тайну, которую хочешь разгадать, а второй, что олицетворяет разгадку. Потом тебе нужно посмотреть в зеркало так, чтобы в нём вместе с твоим лицом отразилась твоя тайна, и спеть песню: «Великанов я помню, рождённых из неба. Я помню плоды на ветвях волчьего древа. Я помню, как боги взрастили из гнили цветок. Я помню, как плавились звёзды, когда пришёл Солнца…»

– Хватит. – Песню неожиданно оборвал жёсткий голос за моей спиной. – Рубин не будет заниматься сейдом!

Я не успела даже возмутиться, как надо мной протянулась когтистая рука и, схватившись за край бумажной ширмы у постели, подвинула её так, чтобы полностью отгородиться от происходящего. Когда Хагалаз по ту сторону снова запела и по воздуху потёк приторный запах подпалённой бузины, Солярис насильно перевернул меня на другой бок лицом к себе, как ребёнка, и лишь фыркнул в ответ на моё негодующее ворчание.

– Спи, – велел он, снова смыкая веки и пряча от меня золото глаз, загоревшихся в темноте, что распростёрла над нами ширма. – Нам вставать с рассветом, а ты ерундой страдаешь.

– Сейд не ерунда. Я женщина, а большинство женщин склонны к сейду по природе! – пробурчала я, зарываясь в одеяло.

– Это не игры, Руби, – жёстко сказал Солярис, снова открыв глаза. – Сейд всегда взымает плату, и плата эта – жизнь. К тому же ты не вёльва – ты принцесса. Не стоит мешать одно с другим, иначе можно поплатиться вдвойне.

Я поджала губы, вспомнив об Обероне – принце, решившем стать сейдманом втайне от всех, возможно, даже от моего отца, – и вдруг почувствовала горячее дыхание на кончике своего носа. Между нашими с Солом лицами не было и нескольких дюймов, настолько тесно он придвинул меня к себе, когда ворочал с боку на бок. Его жемчужные волосы запутались и переплелись с моими, раскиданными по подушке, а сильная рука так и осталась лежать на моей талии. Изумрудная серьга в левом ухе соприкасалась с моею в правом. Я подарила её Солу, как Кроличья Невеста в одной из баллад подарила Медвежьему Стражу вербеновый цветок, который он с тех пор носил в качестве броши. В детстве это казалось мне просто милым, но сейчас же я видела в этом нечто большее.

«Вы влюблены!» – воскликнул Кочевник тогда у костра.

Мы влюблены? Нет, я всегда была и буду для Соляриса ребёнком, о котором он заботится – сначала вынужденно, а потом по привычке. Значит, это…

Я влюблена?

Как вообще ощущается влюблённость? Вот так? Или как-то иначе?

– Прекрати пялиться и спи, – повторил Солярис уже не так сердито и уверенно, как прежде, и на миг мне показалось, что он сам чувствует неловкость.

Я кивнула и молча перевернулась обратно на другой бок, но уже не для того, чтобы подглядывать через ширму, а чтобы постараться выровнять учащённое сердцебиение и попытаться уснуть вместо того, чтобы думать о глупостях, которые вдобавок были такими мерзкими. Точнее, должны были быть. Это же неправильно, верно? Влюбляться в того, кто рядом с тобою с рождения, как старший брат?..

В конце концов у меня получилось провалиться в сон, и ни храп Кочевника, ни песнопения вёльвы ни разу не прервали его. Когда же я открыла глаза, из створчатого окна под углом крыши уже тёк солнечный свет, а половина постели, на которой спал Солярис, была пуста. Я рефлекторно потрогала её рукой и, обнаружив, что та едва тёплая, свесила с кровати ноги и отодвинула бумажную ширму. Кочевник уже сидел на той же самой скамье, под которой спал, и остервенело опустошал кувшин с водой, как после бурного пира. Солярис тоже сидел неподалёку, но на полу – там же, где ночью пела вёльва, глядя в помутневшее зеркало. Его спина была сгорблена, а голова опущена вниз, пока руки Хагалаз, стоящей позади, скользили под его выбритым затылком.

Щёлк!

Пальцы вёльвы, позеленевшие от растёртых трав, расстегнули ошейник так же легко, как ключ. Во время одного из перевалов мы с Кочевником несколько часов кряду пытались расколоть ошейник Соляриса топором, из-за чего едва не отрубили ему голову, а Хагалаз будто не приложила для этого ни толики усилий. Но лишь «будто»: вокруг Соляриса была рассыпана морская соль, чёрные камешки гагатов и соколиные перья, как доказательство того, что я пропустила нечто поистине завораживающее.

– Оставлю его себе, – ощерилась Хагалаз, подобрав ошейник с пола, пока Солярис растирал шею влажным полотенцем, счищая с неё корку запёкшейся крови. Полоса такого же багряно-розового цвета под ней, однако, не стёрлась – старый шрам, кольцом обхватывающий горло, стал ещё шире и ярче. Но Сол всё равно улыбался, когда повернулся ко мне.

– Полетаем? – сказал он, и я тут же вскочила с постели от знакомого трепета в груди, по которому уже успела соскучиться.

– А? Чего? – Кочевник завертел лохматой головой, ещё не до конца проснувшись. – Не понял. Что значит «полетаем»?

Солярис ехидно посмотрел на него, сузил глаза и зловеще улыбнулся.