32. Глубже и глубже
— Ваши подписи нужны тут, тут и вот тут…
Мне приходится сосредоточиться на листе, который ко мне пододвинули. А то черт знает, может, мне какое чистосердечное признание суют, видя, в каком я раздрае. Подпишу, и заломают меня!
Даже не думала, что меня так размажет.
Хуже ничего нет, чем неоправданные романтические ожидания.
Романтические, так точно. Спорить с этим бесполезно уже.
Только любовь может закрыть тебе ладонями глаза, только любовь может оспорить очевидные вещи, только любовь может так мучительно выворачивать тебя эмоциями наружу из-за всякой ерунды.
Откуда я знаю? Я великий теоретик! Именно поэтому, прямо сейчас, я понимаю, что все плохо. Я по уши влюблена в Юлия Владимировича Ройха. А ему на меня плевать!
— Тот перец из новостей говорил кому-то, что будет вам награду выбивать, — шепотом комментирует капитан, протокол которого я сейчас читаю.
— Да шел бы он со своими наградами, — вздыхаю и неуклюжими пальцами берусь за ручку. Все вроде в норме. Угон мотоцикла, кража буханки хлеба и разбойное нападение в моем протоколе не упоминаются.
Шутки получаются несмешными даже для самой себя.
Но я наконец-то свободна. И наконец-то одна.
Да-да, Капустину отец увел почти сразу. У неё, мол, психотравма, она не готова к допросу, но по повестке они придут, разумеется. А меня попросили остаться и подписать показания. Я осталась.
Честно говоря — не очень-то и хотелось уходить одновременно с Капустиными. Анькин отец еще с прошлого года ведет в отношении меня какую-то странную ледяную войну. То есть не только всячески игнорирует мое присутствие рядом, но и раз в две недели стандартно заводя с Анькой речи про то, что не стоит дружить со всякими отбросами.
Что ж. Он, наверное, должен быть счастлив сейчас!
Я выхожу из участка в ночную весну и замираю на разбитых ступеньках. Внюхиваюсь в темноту.
Москва не умеет спать, у неё вечная бессонница. И не сиять она не умеет — эта вечно молодящаяся престарелая светская львица, которая даже спит в полном макияже, на случай «а вдруг умру и поеду в морг некрасивая». Но ночь все равно хороша. Больше тишины, больше уединение, больше…
— Би-бип!
Звук автомобильного клаксона оказывается настолько неожиданным, что я аж подскакиваю. За пять секунд, что ищу глазами на парковке сигналившую тачку, успеваю и разочароваться и обнадежиться. Он? Неужели он? Почему так поздно? Но ведь приехал же!
Увы. С парковки от темного джипа мне машет Анькин отец.
— Тебе не стоит в такой поздний час ходить одной по городу, — произносит он, когда я подхожу и выжидающе на него уставляюсь, — я подвезу тебя до общаги, Катя.
— Метро еще работает.
— Да, но в метро мы не сможем поговорить.
Я не хочу сейчас говорить. Я хочу спать и под одеяло. И чтоб Юл меня обнял так, как он умеет. Так что весь мир вздыхает и соглашается ждать. Столько, сколько нам требуется.
Впрочем, ладно. Разговоров я не боюсь.
— А Аня?
— Аня уехала с матерью домой, — Игорь Андреевич улыбается мне как своим зрителям. Да что с ним такое? Он что, забыл, что на дух меня не переносит?
Эта загадка кажется настолько интересной, что я как-то быстро оказываюсь в пассажирском кресле и ловлю себя на том, что просто таращусь на пролетающие мимо огни.
— Вы поговорить хотели, — напоминаю я.
— Да, да, — Капустин-старший недовольно морщится, будто мысли его коснулись какой-то не самой приятной темы, — хотел извиниться, Катя. Ни я, ни Маша не поощряли вашу дружбу с Аней.
— Это слабо сказано, — критично замечаю я. Мне сейчас нечего терять, и потому я позволю себе быть откровенной. Анька рассказывала, её даже шантажировали порой, то содержанием, то еще какой-то херней, лишь бы она поменьше со мной общалась.
— Катя, ты вообще знаешь, чем занимался твой отец? — тон Игоря Андреевича становится каким-то очень острым. Испытующим. И сразу становится ясно, что это не просто вопрос.
Так устала от тайн. Но в последние сутки они буквально из рога изобилия сыплются на мою несчастную голову. И от них уже даже тошнит слегка. Но… Тупо молчать, когда мне задают такие вопросы, у меня не получается…
— Мало, если честно, — пожимаю плечами, — папа занимался бизнесом. Говорил про торговлю акциями, когда мы спрашивали, но вопросов не любил.
— Что-то такое я и представлял, — Анькин отец кивает, будто и вправду получил подтверждение каким-то своим мыслям.
— Это не так? — осторожно спрашиваю. — Вы спрашиваете, значит, знаете что-то еще?
— Знаю, — ровно отвечает Игорь Андреевич, — я стараюсь интересоваться жизнью своей дочери.
— Давно? — не удерживаюсь от шпильки. Получаю вполне закономерную реакцию от моего собеседника — недовольно вздувшиеся крылья носа, сжатые губы. Он понял, что я в курсе того, что случилось с Анькой.
— Не настолько, чтобы считать себя образцовым папашей, — хмуро отрезает он, — но после того, что с ней было, она больше года выходила из дома не дальше ближайшего фитнес-клуба. Только когда вы познакомились — начала снова походить на себя. Снова начала жить, даже на вечеринки эти ваши выбираться с тобой за компанию. Мы боялись за неё. Что ты будешь плохо на неё влиять. Поэтому я решил навести справки о тебе и твоей семье. Это была обычная формальность. Я не ожидал, что отец новой подружки моей дочери окажется серым бухгалтером мафиозной группировки.
— Кем-кем?
Я охреневаю настолько, что аж глаза на лоб лезут. Благодаря сверкающему нам издалека светофору, притормозивший Игорь Андреевич получает возможность глянуть на меня искоса и усмехнуться.
— Да, реакция неподдельная. Впрочем, я и не думал, что папаша тебя в эти дела посвятит. Папенька твой, Катя, наркоторговцу бабло отмывал. Хорошо отмывал, качественно. Акциями больше для прикрытия торговал. Он пытался натаскать твоего братца, только не вышло у него ни шиша.
— Вовчик был в курсе?
— Был, — Игорь Андреевич коротко кивает, — но отцовской хватки у него не было, мозгов не хватило. Да и после того, как вылезло, что твой папаша свои схемы тайком от дружков проворачивал — доверия его сыночку не было. Его развели, обобрали, вышвырнули вас на улицу. Сделали мелким нарко-курьером. Честно скажем, такая твоя родня не очень-то льстила тебе, Катерина. А уж когда ты сама в стриптиз пошла…
Он тоже знает…
Это не удивительно — он вынюхал столько информации, что мне и не снилось. А мой секретик я и не так сильно хранила, как папаша свои тайны…
Я чувствую себя слегка обреченной. Рассказывать ли Капустину, что у меня не было выбора? Что мне дали отсрочку в маминой клинике, но найти за неделю пятьдесят штук было практически невыполнимой задачей? Что в неурочный час я вспомнила про стритизершу из кружка, и… Это оказалось моим светом в конце тоннеля.
Нет. Никаких объяснений. Не хочу так унижаться. Было бы за что! Мама не была виновата в том, что с нами случилось. Ну, может, только в том, что Вовчик был и её любимчиком, но… Разве можно было только из-за этого позволить ей умереть? Я могла побороться за её жизнь — я и боролась. По той же самой причине, по которой я ловила сорвавшуюся с балкона Капустину.
Человеком так просто перестать быть, на самом деле…
Один раз ты сделаешь неправильный выбор в таких ситуациях, и до конца жизни из глаз твоих на мир будет смотреть равнодушное зверье.
— Игорь Андреевич, — пальцы ковыряют дырку на джинсах, на колене, — вы говорите, папины… дружки узнали, что он проворачивает серые схемы. С чем? С их деньгами?
— Честно, я знаю немного, — с сожалением откликается Анькин отец, — и все, что я узнавал, я узнавал лишь по факту случившегося. Обрывками. Я и говорю— то тебе это все, потому что хочу попросить прощения. Я долгое время настаивал, чтобы моя дочь прекратила с тобой общаться. Но только благодаря тебе я сегодня не в морг на опознание ездил, а всего лишь в полицию.
— Я была не одна. Были спасатели.
— Свидетели в один голос говорят, что спасатели помогли тебе Аню вытащить. А удерживала её уже ты. Хотя сама могла сорваться.
— Я действовала на инстинктах.
— Похвальные инстинкты. Я бы сказал — очень героичные, — настаивает Игорь Андреевич. Я тихо вздыхаю. Знала бы, что он этим меня прессовать будет — под любым предлогом на метро бы убежала.
В голове и так гудит. Откровение про папин промысел вызывает огромное количество вопросов. А тут еще Капустин со своим желанием воздать мне должное. Ну какое тут вообще должное?!
Ловила придурочную бывшую подружку я и не из-за ожидания благодарности. А потому что иначе просто не могла.
— Не сердись, — устало просит Игорь Андреевич, — этот день был сложным. Моя дочь хотела кончить жизнь самоубийством. Мы должны принять меры. Впереди тьма тьмущая проблем и ни единого лучика надежды на что-то адекватное.
— Отлично держитесь, — замечаю я, потому что на самом деле он выглядит человеком в колее. Хотя он, можно сказать, отделался просто испугом.
— После четырех таблеток успокоительного как не держаться, — ухмыляется Капустин, — если бы не они, я бы просто прибил эту… мою дочь. И за руль бы не сел.
— После успокоительного тоже не рекомендуют за руль, — мрачно откликаюсь я. Вздыхаю. Сжимаю пальцами переносицу. Надо успокоиться.
Успокоиться и перестать уже мусолить в голове одну и ту же мысль. Ройх не приехал, это не моя проблема. По всей видимости, у него более важные дела. Ну или… Или он внял моим просьбам.
Так просто?
У ехидного внутреннего суфлера очень неприятный тоненький голосок.
Ну, да, так просто! А какая была рекламная компания!
«Я тебе не позволю, бла-бла-бла…»
С каждой секундой усталость размазывает меня все сильнее. С каждой секундой пережитые сегодня за день, страх, ужас, шок берут с меня положенную мзду. И все что мне хочется…
Немного. Так немного.
Съежиться клубочком на своем сиденье. Обнять колени. Вытянуть телефон из кармана. Набрать…
Только набрать, и прижать к уху телефонную трубку.
Можно… Можно поныть ему в трубку, что я задолбалась? Может же Анькин отец отвезти меня не в общагу, а по другому адресу? Может… Может, я все выдумала, что ему на меня наплевать? Может, очень даже наоборот?
Гудок, второй… Сброшу не позже четвертого! Если он не…
Четвертый гудок обрывается на середине.
— Да.
От терпкого его, хрипловатого усталого тона у меня все внутри екает.
— Юл, я…
— Я очень занят сейчас, — слышу я ровный и совершенно бесстрастный голос, — свяжусь с тобой позже.
Как хлесткая пощечина — брошенная следом трубка. Стоит ли удивляться, что пока моя рука опускается на колено — из обоих глаз успевают протянуться две горячие жгучие дорожки.
Ничего не поменялось.
Как была я девочкой, которую можно трахать всю ночь, а потом швырнуть в лицо джинсы, так и осталась.
Нет, я понимаю, могут быть дела. Работа. Но одиннадцатый час ночи, между прочим. Какая уж тут работа?
— Все в порядке? — спрашивает Анькин отец, явно заметив мою беззвучную, но все-таки истерику.
— Нет, я просто устала, — выдыхаю и снова утыкаю нос в телефон. Это обычно хорошо отшибает собеседникам желание поговорить.
А откуда столько уведомлений на внутреннем дисплее? Уведомления с фейсбука, уведомления с инсты, уведомления с ВК…
Смахиваю несколько, но понимаю, нереально — их слишком много. И все однотипные какие-то — сплошь от парней, знакомых и не очень, и все с фотографиями. Фотографии в уведомлениях, конечно, не показывают.
И слава богу!
Случайно тыкаю в одно такое сообщение и оно раскрывает мне приложение соцсети. Во всех прелестях вздыбленного и готового к труду и обороне дикпика.
«Любишь такие члены?» — приложено к фотографии.
Это… Мне повезло так, или они все такие?
Все!
В личке ВК пятьдесят шесть сообщений и пока я проглядываю мельком еще два, пятьдесят шесть, вместо того чтобы уменьшиться на два, превращается в пятьдесят девять.
Нет, определенно случился какой-то трэш? Почему вдруг почти сто человек решили скинуться мне в личку своими причиндалами?
Заглядываю в уведомления, и среди новостей от групп из подписки нахожу одно упоминание. Щелкаю. Вылетаю в группу нашего универа. А там…
«Восходящая звезда столичной архитектуры» — и видео под коротким издевательским комментарием. На превьюшке видео — я. На пилоне «голой сцены», в клубе Марка. В золотистых шортиках и без лифчика. Кто-то снял мое выступление на видео. И залил его в общий доступ в группу университета. У видео уже сейчас почти тысяча просмотров, что в рамках нашего университета означает однозначный хит.
А я-то думала, что раньше была на дне. Так вот оно где, оказывается!