Глава 7

Вересень 1381 года от Рождества Христова. Елецкий кром

Стоило мне и гридям миновать обмелевший за лето брод, как на северном берегу Сосны показались всадники… При приближении к ним я узнал Твердило Михайловича, следующего в сопровождении пары воев – последние ведут под уздцы Бурана и жеребцов моих старших дружинников. При этом верный сподвижник и сотник порубежников, в мое отсутствие бывший полновластным елецким воеводой, хмур с лица, заметно напряжен… Внешний вид сотника так меня впечатлил, что я уже помыслил о приближении татар, – но прочитав немой вопрос в моих глазах, Твердило тотчас воскликнул:

– Прибыла московская сторожа! Голова ее встречи с тобой ищет, княже, – говорит, что должен передать послание от великого князя.

Фух… Аж от сердца отлегло! Нет, с посланником Дмитрия Иоанновича меня ждет явно не самый простой разговор – но все же разговор, а не сеча и не осада поганых!

Согласно кивнув, я подошел к весело и чуть укоризненно всхрапнувшему Бурану – мол, когда вместе выберемся в степь, да поскачем вперед вольными птицами?! – и, ласково погладив коня по шее, пружинисто запрыгнул в седло. Какая же красота! Гудящие ноги наконец-то получили покой…

– Догоняйте, братцы!

Радостно заржавший конь в считаные мгновения сорвался на галоп, словно спущенная с тетивы стрела! Я повел Бурана вдоль южной, а затем и восточной стены крепости к Московской воротной веже; гриди хоть и стараются не оторваться, да все ж таки кони их не столь резвы!

Несколько мгновений счастливой, какой-то даже безмятежной скачки – но вот и ворота боевой башни, и внутренний двор детинца, весь заставленный трофейными татарскими шатрами да кибитками. Внутри крепости пока еще нет ни одного целого здания, за исключением срубленной еще прошлым летом Владимирской церкви – то есть освященной в честь иконы Божьей Матери «Владимирская»… Даже мы с Дахэжан ютимся пусть в просторном и теплом, да все же шатре.

Впрочем, трофейного жилья с учетом большого числа «переселенцев» из Азака ельчанам все одно не хватает, так что часть бывших невольников обитают в полуземлянках, отапливаемых по-черному.

Ничего, застроимся, дай срок – и терема появятся, и просторные избы. Но сейчас надежные крепостные стены нам куда как важнее домашних удобств…

Москвичей я заметил практически сразу – точнее, сотенный табун лошадей, занимающий довольно значительное пространство внутри крома. Мне осталось только недовольно повести плечами – по-хорошему сторожу стоило оставить вечерять за стенами крепости. Да не нашлось храбреца, кто не пустил бы воев самого великого князя в город! Ну что же… Попробую поиграть в радушного хозяина – хотя бы какое-то время.

– Как дорога, братцы, не заморились? Встретили вас по чести, не обидели ненароком в мое отсутствие? Погляжу, дровами на очаг с вами поделились, да запах наваристого мясного кулеша слышу явственно! Выходит, не обделили мои соколы московских гостей, верно?

– Верно, княже. Обиды нам никто не чинил.

От ближнего костра московских воев, разбивших лагерь подле стреноженных коней, поднялся рослый дружинник в ладно сшитой свите, украшенной узорочьем, – одежда добротная, дорогая, под стать незнакомому вою. Скорее всего, кстати, голове сторожи… Но незнаком он не только мне, но и Федору – хотя в Ельце ведь уже не раз вставали на постой московские сторожи…

Я спрыгнул с коня – и подав поводья Бурана только-только поспевшему за мной Алексею, негромко наказал ближнику:

– Вы с Михаилом можете меня оставить. Поговорю со старшим сторожи с глазу на глаз, глядишь, откровенней будет… Да Дуню предупреди, что вернулся с охоты, пусть не беспокоится.

Телохранитель понятливо кивнул, после чего взял жеребца под уздцы и увел в сторону – а я шагнул к костру москвичей.

– Ну, с приездом, други. Уж простите, что не встречаю вас хлебом-солью, про прибытие ваше не знал. И в терем на пир не зову – ибо терема пока нет, да и пировать нечем… На охоте были, зверя добыли – лося, косуль, даже хозяина смогли свалить, та еще забава! Да только не успели мясо разделать, раньше ночи наших ловчих не ждать…

Старшой сторожи понятливо кивнул, хотя в его глазах и промелькнул отблеск разочарования – а я уже протянул руку оказавшемуся довольно молодым дружиннику (лет двадцать пять, не более):

– Как величать тебя, голова?

– Яковом Ерофеевым, княже.

– Вот как, Яков… Пригласишь к костру? Иль лучше нам размять ноги с дороги – пройдемся вдоль городских стен, покуда тьма еще не покрыла землю? А там и поговорим по душам, с глазу на глаз… В шатре моем татарском только жена непраздная и ждет – не стоит утомлять ее долгими беседами.

Голова, явно сбитый с толку таким необычным приемом – все-таки надеялись москвичи если не на пир, то хоть вдоволь наесться верченным на костре, свежим и ароматным мясом – лишь рассеянно кивнул, последовав за мной в сторону ворот… Пара минут неспешного шага – и вот уже миновали мы Московскую вежу да двинулись вдоль косогора по довольно узкой дорожке, ведущей к становищу повольников и их детинцу на Каменной горе.

Вот теперь можно и поговорить…

– Ну, Яков Ерофеев, поведай мне, с чем пожаловал, да с чем великий князь тебя ко мне послал?

Яков, рослый русобородый детина, с готовностью воскликнул:

– Сторожа моя в степь ходить станет, на полуденную сторону – за шляхами татарскими, что из Крыма на Русь ведут, будем дозор держать. Ежели Тохтамыш поведет свою рать на Русь, так мы Дмитрия Иоанновича успеем упредить, весточку в Москву отправить! А град твой, княже, послужит моим воям так же, как и встарь, до Куликовской сечи – здесь мы получим отдых, свежих коней, оторвемся от преследователей…

– Не пойдет.

Я коротко прервал осекшегося голову, с изумлением воззрившего на меня так, словно впервые увидел:

– Как… не пойдет?

Я хмыкнул и негромко повторил:

– Так и не пойдет. Мыслю я, что ты родич головы сторожи, что в Ельце некогда стояла. Да только сам ни разу в степь не ходил, а то и с татарами еще не бился…

Мгновенно смутившийся, покрасневший детина зло ответил, не совладав с чувствами:

– Отцовская то воля была, на Куликово поле не ездить, поберечь род боярский! Последний из сыновей его – кто ранее в сече на Пьяне сгинул, кто от болезней в младенчестве иль зрелом возрасте…

– И где же теперь твой батька? Не иначе как на Куликах и пал от стрелы татарской? А ты, как старший мужик в семье, на княжью службу подался, да за отцовские заслуги назначение и получил?

Яков вновь кивнул – теперь уже молча. Ну да, порядки на Руси у нас веками не меняются… Немного подумав, воскресив в памяти предка известных ему порубежников, я вновь взглянул на голову москвичей:

– Не иначе батька твой – Гюргя Ерофеев? Помню, славный воин… Был. Да много славных на Куликах сгинуло, особенно со сторожевого полка… Тех, кто степь знает и ранее в дозоры ходил, хоть с десяток у тебя наберется?

Немного помявшись, Яков отрицательно мотнул головой:

– Шестеро бывалых дружинников.

– Ага. Шестеро, значит, на полсотни… То есть не более одного бывалого ратника на десяток. Вот тебе и первая причина моего отказа – такие сторожи лишь бесславно в степи сгинут, никого не упредив о татарах. А ведь мы-то будем на вас полагаться, надеяться, что сторожа весточку пришлют о поганых – а раз нет посыльных, так нет и ворога?

Дружиннику не нашлось, что ответить – и я продолжил развивать свою мысль:

– А вот у меня на службе ныне целых пять сотен донских казаков – и все конные, и все степь знают получше любого московского ратника. Они в ней почитай и родились, и выросли… Дозоры мои далеко на полудень уходят, на три дня пути. Причем одни, что подальше, ведут глубокий поиск – а иные, оседлав курганы или иные высоты, следят с них за степью. И коли враг покажется, то каждая сторожа должна огнем аль дымом подать сигнал о приближении ворога… Как сигнал мы тот увидим, начнем готовиться ко встрече с погаными – да обязательно пошлем разузнать, в какой силе идет враг? И если сам Тохтамыш со стороны Крымской покажется, так я тотчас в Москву весточку отправлю, слово даю! Вот только мыслю я, что не покажется Тохтамыш с полудня – а ударит с восхода…

Внимательно слушающий меня дружинник с неподдельным интересом уточнил:

– Это отчего же?!

Я усмехнулся, лихорадочно обдумывая ответ за маской деланого превосходства… И, потянув немного да окончательно все обдумав (надо же, хотел ведь сам гонца в Москву отправить, да только попозже), я начал свой сказ:

– Из казачьих городков дошли до нас вести, что хан Тохтамыш повелевает донцам прибыть в Булгар следующим летом. И слухами земля полнится, что нукеров ордынский царь собирает не только с Дона, но и со всей своей земли…

Яков с некоторым сомнением посмотрел в мою сторону, не совсем поняв, куда я клоню.

– Ну что же, не разумеешь? Жаль… Ну вот, голова, смотри: хан Белой Орды Мухаммед Булак сгинул со всей своей ратью на Куликовом поле, мурза его Бегич с лучшими нукерами пал еще на Воже. А темник Мамай, реально правивший в этом осколке Орды, в последний поход на Москву собрал лишь небольшую рать, надеясь напасть на Русь изгоном… Да мурзы его предали, перебежали к Тохтамышу.

Сделав небольшую паузу, я продолжил:

– Прошедшим летом ходил я на Азак с судовой ратью. Да впереди повольников шел лишь двумя стругами… И что же? Только раз татарские разбойники напали на нашу стоянку – а в таком богатом торговом граде, как Азак, нашлась всего сотня нукеров, следящих за порядком! Это я к чему? Это я к тому, что на Воже и Куликовом поле рать Белой Орды почитай вся и сгинула. Некого собирать Тохтамышу в Крымских и Донских степях, не с кем ему идти на Русь с полуденной стороны…

Яков Юрьевич – Гюргя это вариант имени Юрий или Георгий – согласно кивнул, соглашаясь с моими доводами, и я принялся далее развивать свою мысль… Основанную на послезнании попаданца!

– Другое дело восход! Синяя Орда лежит на восходе, Синяя Орда сохранила свою рать в обширных степях Дешт-и-Кипчак! Да и сам Тохтамыш родом из Синей Орды, отец его был знатным мурзой при Урус-хане… Зачем ему делать крюк от Итиля на закат и заходить на Русь с Крыма, ежели проще собрать войско в богатых землях Булгара? Благо что улус сей лежит у самой границы Руси, у владений князя Димитрия Константиновича… Наконец, Тохтамыш давно уже прознал, что в Донских степях ходят на полудень наши сторожи, рыщут по шляхам, ведущим в Крым. Зачем же ему рисковать, если можно скрытно, изгоном напасть со стороны Булгара? Пройти Нижегородскими землями – так Дмитрий Суздальский большого войска собрать не успеет… Но даже собери он всех своих ратников – куда уж ему тягаться с цельным ханом? Да и на помощь зятю рать нижегородскую не приведет – просто не успеет…

Я продолжил смотреть перед собой, словно в пустоту – в то же время излагая по памяти события черного для Руси лета 1382 года:

– Далее повернет на юг, в Рязанские земли. Олег Иоаннович человек не подлый, он бы и рад помочь великому князю Москвы – но не в ущерб своей земле и своим людям. Нет, в обмен за то, что татары Тохтамыша его княжество не тронут, наверняка укажет броды через Оку – а уж там поганым прямой ход на Москву…

На мгновение прервавшись, я продолжил:

– На что угодно готов спорить, что Тохтамыш, изрядно напуганный нашей победой на Куликовом поле, рассчитывает на внезапность своего удара. Рассчитывает, что князья наши под рукой имеют лишь небольшие дружины – а рать должны собирать со всех концов своей земли. Может, и нападет хан с не самым великим войском – но ведь ему главное не позволить Димитрию Московскому собрать рати в единый кулак! Не дать его союзникам привести дружины на помощь… Вот об этом ты, Яков Юрьевич, князю и поведай. Да подскажи также, чтобы на лазутчиков из числа торговых гостей наших в Булгаре лучше не надеяться. Когда настанет час изгоном идти, Тохтамыш велит всех их перебить иль в темницу бросить. Да ладьи и струги купеческие себе заберет – переправу через Итиль навести!

Я замер, неотрывно смотря прямо в глаза всерьез разволновавшегося дружинника – тот также замер на месте, ловя каждое мое слово.

– Казаков Тохтамыш собирает в Булгарской земле на червень, значит, в поход выступит не позднее липеца. Следовательно, коли изгоном пойдет, и на переправах через Оку его не встретят, то на жнивень уже подступит к стольному граду… Обо всем скажи Димитрию Ивановичу, пусть не только торговых гостей в Булгар, Казань да прочие города волжские посылает, пусть дружину летом подле себя держит исправно, да к червеню начнет большое войско собирать… Конечно, не мне или тебе учить великого князя – но напомни ему о том, что именно я, Федор Елецкий, успел упредить о вероломном нападении Ягайло! Что именно я привел рязанцев на помощь в роковой час… Вот тебе крест святой – не вру я и сейчас!

Н-да… Тут бы стоило добавить, что не вру я в основном, но в мелочах лихо так подвираю! Ибо никаких июньских сборов казаков в Булгаре Тохтамыш не проводит. Хану нужна максимальная внезапность – а с учетом того, что донцы дрались на Куликовом поле именно за Русь и что благодаря эмиссарам Крутицкой епархии Дон держат устойчивую связь с Москвой, казакам он просто не доверяет.

И ведь эту ложь Донской проверит прежде всего!

Но ложь не ложь, а насторожиться великий князь должен наверняка – по той простой причине, что удар из Булгара действительно более логичен, чем нападение с юга, с «полуденной» стороны. Глядишь, действительно напряжет агентуру – ну а там как пойдет…

– Так что не кручинься, Яков Юрьевич, что в Ельце не останетесь, – тебе куда как более важные вести должно доставить в Москву! И уж сделай все от себя возможное, чтобы донести мои слова до Димитрия Иоанновича – иначе смерть отца твоего и все наши жертвы на Куликовом поле окажутся напрасны…

Напоминание об отце, как кажется, достигло требуемого эффекта. Голова московской сторожи серьезно кивнул и торжественно перекрестился:

– Вот тебе крест святой, княже, что живот свой отдам, но с Дмитрием Иоанновичем поговорю! Однако же не мог бы ты отправить со мной и казаков, кто с посланниками ордынскими общался?

Шарит, молодец… Впрочем, заготовка уже обдумана – так что я лишь сокрушенно мотнул головой:

– Увы, нет. Татары ведь призвали ратников из донских городков, до нас же дошли только обрывочные вести – и то совсем недавно. Но даже сторожу, что доложилась мне о призывах хана, в Печурском остроге ты не сыщешь – буквально вчера ушла в очередной поиск…

– Так ежели мы ее дождемся?

– Хахаххах! Э-э, нет, брат, – я твою полусотню в Ельце не оставлю, сказал же о том.

Разорвав зрительный контакт, я двинулся дальше по косогору – и дружиннику осталось лишь поспевать следом за мной.

– Но как же так, княже?! Ведь уж какой год наши сторожи из Ельца в поиск уходят…

– Яков! Ты, видно, меня и не слушал вовсе? Пять сотен казаков с семьями пришли ко мне в Елец. Пять сотен – едва ли не половина той силы казачьей, что явилась на Куликово поле! Да, ушкуйники со мной остались – да, тысячу с лишним невольников мы освободили в Азаке! И как всю эту прорву народа мне прокормить? Вон, сам на загонные охоты хожу, животом рискую в брани с медведем! А все потому, что хлебные обозы с Владимиро-Суздальского ополья до нас так и не дошли – хотя уговор с купцами был твердый…

У меня аж горло перехватило от гнева:

– Да как голодно нам будет зимовать без хлеба! Мыслю я, что стоит за бедой нашей тесть великого князя, Димитрий Константинович – и уж коли про то наверняка прознаю, то весной быть походу ушкуйников не в Сурожское море, а в Нижний Новгород!

Я замер на круче Кошкиной горы, любуясь произведенным на москвича эффектом. Ну как же, как же! Ведь отсюда, с северо-восточной оконечности крепости, открывается панорамный вид как на Каменную гору – так и на ее подножие, где разбили свой лагерь повольники… И на берег полноводного Ельчика, густо усеянного плотно стоящими ушкуями и стругами – бортами впритирку! Навскидку так доброй сотней кораблей, вытащенных на сушу… С южного берега Сосны их никак не увидишь. Да и Московский тракт, коим сторожа Якова прибыла в Елец, петляет в сторону Печур таким образом, что пиратской стоянки с нее не узреть…

Зато сейчас вид открывается более чем впечатляющий!

Вот и по удивленным, даже несколько испуганным глазам дружинника стало ясно, что узреть подобную «флотскую» мощь он явно не ожидал. На несколько мгновений утратив саму возможность говорить, Яков, наконец, сдавленно выдавил:

– Так ведь князь-батюшка наказал передать тебе, Федор Иоаннович, строгий запрет нападать на татар да на походы с ушкуйниками по Дону…

Я только усмехнулся:

– Вот как великий князь заключит прочный ряд с Тохтамышем, да признает себя его данником – потому как иначе ряд с ханом просто не состоится… Тогда и я откажусь от походов с повольниками да вышлю их на Вятку. Но покуда татары – враг и полонят простых русичей, то и я буду их бить!

Немного помолчав, я решил все же чуть подсластить пилюлю:

– Но уж коли великий князь запрещает мне воевать татар – то даю свое слово, что не стану я нападать на ордынцев, покуда и они не попытаются на нас напасть. Следующей весной, как лед сойдет, пойдем на фрязей, минуя Азак… Все одно в нем теперь грабить нечего!

Немного помолчав, любуясь стоянкой ушкуйников в стремительно густеющих сумерках, я развернулся в сторону Московской вежи:

– Пора возвращаться нам в град, голова. За сторожи даже не думай переживать, мои казаки поиск ведут исправно – да не верю я, что Тохтамыш пойдет войной на Русь с Крыма. Разве что пошлет какого мурзу покарать лично меня, вернуть должок за Азак… Но с мурзой, мыслю, я ныне и своими силами справлюсь.

Яков согласно кивнул, негромко уверенно ответив:

– Быть посему, княже. И ты не сомневайся – про угрозу со стороны Булгара я донесу до Димитрия Иоанновича слово в слово, живот положу, а донесу!

– Спасибо тебе, дружинный… Только ты, пожалуй, передай мои слова еще и Владимиру Андреевичу Храброму, брату великого князя – он должен мне поверить. И среди дружины своей обскажи все, не таясь – хотя бы с доверенными воями обсуди. Это чтобы в случае беды какой – нападения тятей там или болезни – мои слова до Москвы все одно добрались.

Ерофеев вновь согласно склонил голову, молча проглотив намек на его гибель – а я не преминул добавить:

– И про Димитрия Константиновича, кстати, я нисколько не шутил. Ты уж шепни великому князю, чтобы нижегородцы пропустили хлебные обозы в Елец. Иначе свершенное зло сторицей аукнется его тестю грядущей весной…