Глава 20

Да еще и подкидыш! Ничего себе! В нашем детдоме, как, наверное, и в других, существует негласное разделение среди детей по статусам. Администрация пытается с этим справиться, по-хорошему и по-плохому, но с переменным успехом.

Те «счастливчики», у которых родители были, но умерли или даже погибли - это высшая каста, элита, так сказать. Они к месту и не к месту вспоминают о своих предках, рассказывая в сотый раз истории их почетной гибели во благо стального человечества. Может, и привирают что-то, но все же. Конечно, им завидуют.

Кастой пониже идут те, у которых и сейчас есть живые папа с мамой или кто-то один из них, но лишенные родительских прав – алкашня всякая. Гордиться тут особо нечем, но разные бывают обстоятельства, и есть шанс хоть посмотреть на них, когда вырастешь.

Ну, и самые низшие, почти неприкасаемые – подкидыши. Это когда ты вообще непонятно кто, и неизвестно, когда тебя за ненадобностью подбросили незнакомым добрым людям, оставили на вокзале или вообще на помойке. Плакать хочется.

Меня, вроде бы, отнесли к первой категории. Но тот факт, что в свидетельстве о рождении нет отчества, фамилия и имя слишком распространенные, а знакомых моих родителей мне не удалось разыскать в соцсетях, вызывает даже у меня множество вопросов. Иногда я думаю, что сотрудники дома малютки просто пожалели меня, сочинив легенду. Поэтому никогда и не задирала носа.

Сейчас я держусь на карман, смотрю на Адена и пытаюсь представить его новорожденным - маленьким и слабым, оставленным матерью на ступенях церкви, из-за отсутствия вокзала. Той самой церкви на площади, в которую я безуспешно пыталась войти… и не могу.

Не потому, что сложно представить этого гиганта младенцем. Просто я не верю, чтобы беспомощного ребенка, отмеченного такими страшными знаками на лице, что их приходится скрывать, оставили одного! Его бы сразу признали нечистой силой и сожгли на ближайшем костре. Это неправда, - решаем мы с карманом.

Теперь мы вспоминаем, как Аден произнес то, что произнес - это не было привычно-равнодушно. Мне почудился вызов в его словах. В ответ признание, что я княжна, он назвался подкидышем, словно принцем. Он или обманывает, или обманут сам.

Мы с карманом вообще впервые слышали, чтобы в этом мире кто-нибудь добровольно признавался в таком. Либерализмом в этом вопросе здесь и не пахнет. Но Адена так боятся, что он может себе многое позволить. Видимо, этот человек жесток к себе и другим. Пренебрегает всем, чем дорожат люди из поколения в поколение.

Такой ответ в самый раз подходит ко всему тому, о чем говорила Лиз, и к его непристойно выставленному напоказ заросшему волосами телу, - гляжу на него искоса. - Это полуголый человек другой породы с вывернутой наизнанку моралью. Ну и попутчик у меня! Как меня угораздило?

Я снова чувствую страх и понимаю, насколько он другой, чужой. Правая рука Генриха… Непроизвольно пытаюсь нащупать за поясом нож, который отдала. Мне делается не по себе, чувствую нарастающий ужас и панику, как перед позорным столбом.

Невыносимо хочется избавиться от компании этого человека, как и от общества его господина. Я испытываю возмущение и желание сейчас же, немедленно убежать, скрыться или даже ударить.

Аден скользит по мне мимолетным взглядом, поднимается и уходит по своим делам. Я нервно оглядываюсь, удивляясь, как быстро он скрылся из виду.

Его нет достаточно долго, и я успела немного остыть и даже забеспокоиться. Куда же я без него? Вот, наконец, он идет. Я еще раз вглядываюсь в него - нет, он нисколько не вызывает сочувствия; он другой, ему этого не нужно. Вспоминаю, что я отношусь к первой категории.

- Почему ты говоришь со мной, как с равной? Говори «вы» и «госпожа»! – говорю я требовательно, решив сменить тактику; а вдруг прокатит?

- Да, госпожа, - отстраненно, как всегда, отвечает он.

Вот готовой покорности от этой горы мышц я даже не ожидала! Хмыкаю про себя и продолжаю допрос:

- Ты всегда так «скромно» одеваешься?

- Зимой я ношу плащ, госпожа. - Он поднимает собранный узел. - Я не смогу больше рассказать о себе ничего интересного. Мы должны далеко уйти сегодня. Сделаем большой крюк, пойдем на северо-запад, пока не выйдем из княжества, - на прямом пути слишком опасно. В деревни заходить не будем, здесь везде доносчики. Безопаснее идти лесом, пешком. Если будет трудно, достану лошадь. Госпожа.

Он монотонно произносит эту длиннейшую речь и двигается вперед в полной уверенности, что я побегу за ним! Да, я торопливо натягиваю туфли, кое-как их завязываю и спешу вдогонку.

Чувствую, что в какой-то мере Аден поставил меня на место. Одно дело находиться в обществе, хоть даже в детдоме, где четко прописана лестница взаимоотношений, и совсем другое - в лесу, где я, конечно же, должна слушаться его - опытного проводника.

Кроме того, вспоминаю, что я первая заговорила с ним доверительным образом, как княжна с рыцарем, наверное - так у меня получилось. И он так же мне и отвечал. Но тогда я считала, что он, со своими достоинствами, почти равный мне, то есть княжне! Что-то я запуталась.

А если его лишили звания рыцаря за какое-нибудь правонарушение?! - вдруг думаю я и даже на секунду останавливаюсь. Шарю глазами по фигуре Адена, вспоминаю, что и как он говорил и делал, трогаю карман и понимаю: не просто так я приняла его за рыцаря.

Несмотря на более чем странную внешность, в его точных и свободных жестах, пластике движений и манере говорить чувствуется собранность, самообладание, дисциплина, которые не встречаются у простых воинов.

Его прямая осанка, редкая для высокого человека, может быть образцом для подражания. Замечаю, что когда смотрю на него, мне сразу хочется выпрямить спину. Даже невозможный головной убор, похожий в эту жару на орудие пытки, он носит на гордо поднятой голове, словно фамильный боевой шлем, украшенный перьями!

Кроме того, его так называемая одежда (штаны + пояс) в сочетании с пластами мышц и разворотом плеч настолько напоминает доспехи, что с одним небольшим ножичком у пояса он кажется закованным в панцирь и полностью вооруженным!

И потом сам пояс - широкий и жесткий, проклепанный, с крепкой пряжкой, наверняка предназначенный для подвешивания тяжелого боевого оружия. И следы шпор для управления лошадью, на хорошо сшитых сапогах гигантского размера.

Да, еще обычай клясться на мече!.. С каким грозным достоинством держался Аден на площади! Теперь в его молчании мне даже чудится надменность. Путается тут под ногами какая-то пигалица.

Первый воин… Похож, еще как. И, наверное, Генрих многое позволял своему любимцу. Но как же позорный столб?! – напоминаю карману я. - И все-таки его не засунули в колодки! А вдруг князь лишил его рыцарского звания только вчера – и именно из-за ее собственного освобождения?!

О-о-о! Осколок зеркальца нашептывает мне о возможных подробностях унизительного мероприятия. Я уже жалею о своих словах, о своем пренебрежительном тоне. Как мне это не нравилось в других! Кем бы Аден не был, пока что он ведет себя очень достойно, а вот я как минимум неблагодарна.

Решаюсь сообщить ему об этом, ну или почти. Зову. Он сбивается с шага и поворачивается. Подхожу, глядя, скорее, на его грудь, потому что кажется невозможным снова встретиться с ним взглядом.

Сердце колотится, как сумасшедшее. Наконец, сделав над собой усилие, я запрокидываю голову и вижу, что он, в свою очередь, не поднимает глаз от земли, изучая на ней что-то, и это очень хорошо.

- Я подумала, что здесь, в лесу, пока мы одни, не стоит церемониться, - предлагаю я. - Пожалуйста, говори со мной, как раньше. Меня зовут Мария.

Аден мельком глянул на меня и сейчас же снова опустил веки; вижу, что его губы слегка ослабили зажим, и вот он отвечает:

- Хорошо, Мария.

Об этом я тоже узнала значительно позже.

***

Князь Генрих мечется по просторному залу, как лис по клетке. Натыкается на мебель, вдруг замирает, словно прислушиваясь к чему-то и вращая лихорадочно блестящими глазами, и продолжает кружить, бормоча себе под нос:

- …Это он ее выпустил, он, в этом нет никаких сомнений! Подумать только! - я не смог вытянуть из него ни слова! Я видел его презрительный взгляд, такой неожиданно-ясный! Я мог бы изрезать на куски своего лучшего воина, но все же не получил бы ответа на вопросы! А ведь это я, я сам сделал его нечувствительным к пыткам!

Зловредная девчонка! Чем эта белобрысая пигалица приворожила его? Так ублажила, что… Нет, не может быть, она дикая и упрямая, как ослица! Наобещала золотые горы? Но он же равнодушен к богатству! Мне неоднократно докладывали, что он перешагивает через ценности, словно через нечистоты. И от меня брать не желает. У него нет слабостей! Он лишился многих чувств, чуть не утратил речь, почти стал зверем; это даже больше того, чем я добивался. И все же женщины…

В его дела с красотками я, правда, глубоко не заглядывал. И это ошибка. Он, очевидно, прячет их так же ревниво, как лицо. Но один раз я видел, как он смотрел на женщину, и в каком состоянии он принес ее после короткого свидания! А ему и было-то тогда - четырнадцать? пятнадцать? Человек не меняется! - заключает князь, остановившись перед столом, на котором одиноко возвышается бутыль темного стекла.

- Поделом Марии! Значит, он ее после всего каким-то образом вынес из замка и из города, - да хоть в мешке, - или где-то хорошо спрятал. Но у него не может быть сообщников, и времени было совсем мало. Значит, она, если жива, то где-то близко. Мои люди найдут ее, они умеют находить таких пташек. И Людвигу никуда от меня не деться!

Аден не остался с ней - это уже хорошо. И все же он меня предал. Как он сумел преодолеть силу моей воли?! Раньше я всегда был уверен в нем. Он спасал меня и все эти годы был верен и предан, как… тот пес, с которым я его когда-то так близко познакомил! - Генрих беззвучно хихикает и вдруг округляет глаза:

- А что, если он узнал?!