Глава 36

…Женщина спускается к нему по ступенькам крыльца. За полуоткрытой дверью, ему слышно, - плачет младенец.

- Ты не должен сюда приходить!

Накануне вечером здесь слышались отчаянные крики - женский и детский. Кучка зевак собралась у крыльца: пьяный горожанин избивал жену. Пришлось оттащить его за волосы, окунуть в ведро с водой и вытолкать за дверь. Ребенок с голенькими холодными ножками доверчиво пошел на руки, прижался и уснул. Вот женщина понемногу приходит в себя, пытается улыбнуться, говорит что-то, оправляет одежду, забирает ребенка, кормит грудью, плачет, улыбается. Это было вчера. А сегодня:

- Не приходи.

- Почему? Мужу плохо?

- Нет, он больше не появится здесь.

- Ребенок?!

- Нет-нет, все хорошо. Просто… я недавно здесь живу, и я еще не знала, кто ты.

- …А кто я?

- Послушай, - говорит женщина ласково, но твердо. - Я тебе очень благодарна; но, пожалуйста, не приходи.

Она возвращается в дом, потом высовывается из-за двери:

- А правда, что тебе всего двенадцать лет?

- Правда.

- Не грусти, Аден, у тебя же еще вся жизнь впереди!

Вот, опять… Белобородый красивый старик кладет ему на спину мешок с зерном. Мешок тяжеленный, но дед так радуется подмоге и нахваливает силу помощника, что невозможно его разочаровать. Наконец, телега нагружена. Старик приглашает сесть рядом. Дорога к реке. Песня… Мельница. Угощение, разговоры о самом главном. «Оставайся ночевать, сынок, утром покажу тебе, как мелят муку». «Мне надо в замок, я завтра приду». А утром:

- Не приходи больше.

Старик прячет глаза.

- Почему? Что случилось?

- Ничего. Я маленький человек.

Свежие следы копыт в грязи перед мельницей.

- Кто приезжал? Что они сказали? Я что - приношу несчастье?!

- Нет, ты хороший, сынок. Я виноват перед тобой: я слаб.

Он ощущает себя сидящим прямо на дороге, чувствует, как глаза щиплют слезы.

- Я так больше не могу!

- Встань, сынок, и запомни, что я тебе скажу. Никому не показывай, что тебе тяжело. Никто тебя не пожалеет; такова, видно, твоя судьба. Ты должен стать нужным, необходимым, ты должен научиться очень многому, стать умнее и сильнее них, только тогда тебя будут звать, а не прогонять. Прости меня и разреши обнять на прощанье… За тобой следят, - шепнул мельник. - Лучше тебе уйти из этого замка и из этого княжества.

У него тоже был котенок: живое существо, которое радовалось его приходу. Как же больно он цеплялся остренькими коготочками! Карабкался, словно по дереву, садился на плечо, умывался, ласкался. А когда нужно уходить, убежал, глупый. Разве тебе не приносили самое вкусное? Шалун, где же ты?

Он слышит чей-то голос:

- Ату!

Собаки! Котенок заметался у них под ногами, зашипел, попытался влезть на каменную стену. Его разорвали.

Кто-то подходит. Это сам князь. Гончие ластятся к нему.

- Это ты отзываешься на кличку Аден? Ты куда-то собрался?

Горло сдавило. Можно и не пытаться отвечать, - все равно будут бить.

- Посмотрите, что у него в узле… Не много же у тебя пожитков. Так куда ты направляешься? Разве не знаешь, что князю отвечают всегда?

- Я пойду искать свою мать.

Многоголосый смех. Эхо?

- Друзья мои, идемте в залу. Соберите свободных людей. Я хочу, чтобы все слышали это!

- Поглядите на это чудо природы! Встань сюда. Знаете, куда оно направлялось? Ни за что не догадаетесь! - искать свою мамочку!

Почему они смеются?

- Где же ты хотел найти ее, - в лесу? Или в болоте? Если ты пошел в мать, то она, несомненно, где-то там и обитает! Хотя нет, - кто-то видел, как мать к тебе приезжала, крестик тебе привезла и надела. Вроде бы мать, как мать… Но вот жеребец, на котором она разъезжала, точно был твоим отцом!

Я расскажу, может, тебе этого не говорили: когда ты орал на ступенях церкви, на снегу, кое-как завернутый в тряпье, ни одна баба не хотела тебе даже водички дать. Какая-то взяла было на руки, да выронила. Когда мне сообщили, я приказал поместить тебя при кухне. Зачем я это сделал? Валялся бы, где был, не велика потеря!

А вот это ты должен помнить: кухарки сначала бросали тебе тесто в лицо, а потом только кормили, потому что на тебя уже в младенчестве смотреть было невмоготу! Кто из них назвал тебя кличкой, на которую ты отзываешься? И что же она означает? - Никак не припомню. Лучше бы назвали проще и понятнее - Красавец!

Помнишь, Красавец, как ты отнимал отбросы у собак, когда я бывал в походе, и никому не было до тебя дела? Думаешь, зачем я тебе все это говорю? - Чтобы ты уразумел, что от тебя избавились! Никому ты не нужен!.. А мать приезжала, когда все сочли, что ты умираешь. Отец Дитмар переполошился - крестить такое Божье создание или нет! Вот умрешь, мать опять приедет, большой крест тебе на могилку водрузит!

Князь Генрих все это время быстро ходил взад-вперед, взвинчивая себя криком, а тут вдруг остановился и заговорил вкрадчиво, почти нежно:

- Я не хочу держать тебя силой, хочу, чтобы ты понял сам, что идти тебе некуда. Посмотри мне в глаза! Запомни: ты всем мне обязан. Ты мой. Ты всем обязан только мне. И самой жизнью, и пищей, и кровом. Ты обязан мне всем. Смотри в глаза! Повторяй: «Я обязан всем моему князю. Я сделаю для князя все». Повторяй!

Молчишь… Ты не дурачок, нет. - Генрих подозвал виночерпия и отхлебнул из кубка. - Знаешь, мне сегодня забыли почистить сапоги. Где же теперь виновный? - В подземелье, ниже уровня реки, кормит крыс. А пока ты его заменишь.

- Хорошо. Дайте только, чем чистить.

- Смотрите-ка: он снова разговаривает! - теперь в голосе Генриха звучала лишь угроза. - Вот языком ты это и сделаешь. На колени! Помогите ему.

Двое стражей схватили его и прижали головой к полу. Как-то удалось растолкать их и вырваться; он метнулся к двери, попытался убежать. Догнали, били.

- Хватит с него.

Снова перед князем, руки заломлены.

- Не сделаешь, как я сказал - пойдешь в темницу. Слышал, что такое пыточная? Дыба, раскаленные клещи?.. Смотрите-ка: и глазом не моргнул! Ладно, по-хорошему не понимаешь. Раскройте ему голову; осторожнее, еще укусит! Где-то там у него, видимо, спрятан крест, оставьте.

- За что? Что я тебе сделал? - Он вырывался, отбивался ногами, головой, просил, умолял.

- Сам виноват. Так, что у нас здесь?.. Вот это да! Отверните от меня… поворотите его к людям, пусть любуются! Хорош! Погляди, как ты всем нравишься! Некоторые даже хохочут от счастья! А остальные плачут от сожаления, что ты эдакую красоту прячешь! Пусть все увидят лик ада! Гляди, гляди на них, Красавец! Откройте ему глаза!

Он видел, как мужчины плюются или осеняют себя крестным знамением, как стало плохо нескольким женщинам, как одна истерически смеялась, как отворачиваются те немногие, которые не издевались над ним. Он закрыл глаза. Если бы можно было и не слышать, - как заболела голова!.. Если бы хоть на минуту прекратились хохот истерички и скрипучий голос князя, неотвязный, как у комара!

- Понял, кто ты есть?! Видишь, видишь, они тоже считают, что лучшее, чего ты достоин - быть моей тряпкой для сапог! Довольно?! Или тебя так по улицам провести?! А лучше посадить на цепь у ворот! - Голос князя сорвался на визг.

- Отпусти меня…

- Отпустите его! Он сделает!

Лица слились в один несущийся поток. Он помнит, как кричал изо всех сил, но почти не слышал своего голоса:

- Подходите все! Я всем вам вылижу сапоги! Это великая милость для меня! Какое счастье, - ведь это только моя мать - жаба болотная! Насколько же вы все лучше меня! Подходите! Теперь я знаю, зачем живу!

Он, пошатнувшись, встал на колени перед князем, и - все, пустота…