Глава 25

Он начал медленно ходить вокруг меня, словно хищник, вышедший на круговую охоту. Его шаги были бесшумны, но каждый — отдавался в ушах глухим эхом, как удар сердца. Я чувствовала, как он смотрит — оценивающе, холодно, сдержанно, но под этой маской таилось нечто опасное, скользкое, тяжелое, как змея, готовая к броску.

Он остановился сбоку, и тишина стала почти невыносимой.

А потом, тихо, почти ласково, но с железной властью в голосе, он сказал:

— Сними платье.

Я почувствовала, как меня пробила дрожь. Сердце сорвалось в горло, пальцы сжались. Паника сжала грудь, горячая, как будто я стояла у края утеса и знала, что шаг назад — это падение. Я не ответила. Только стояла, боясь даже глотнуть воздух.

— Я приказал.

Он думал, что ошейник сработает. Что я, как заколдованная кукла, повинуясь чужой воле, подчинюсь без слова.И я знала — если я не двинусь, он заподозрит неладное.

Если двинусь слишком быстро — будет хуже.

Я медленно подняла руки к шнуровке на груди. Пальцы дрожали. Я чувствовала, как липкий страх разливается по телу. Каждое движение — как шаг по стеклу.

Он стоял, не отводя взгляда. И в его глазах — не только власть. Удовольствие. От страха. От покорности. От самого факта, что может приказывать, и ведьма подчиняется.

Медленно, мучительно, я расшнуровывала верх платья. Каждый сантиметр ткани, сдвинутый вниз, казался ударом по самолюбию. Но я знала — если не сыграю до конца… Могло быть хуже.

И потому — я продолжала. Не ради него. А ради себя. Потому что пока я держала ритм, я ещё контролировала хоть что-то.

Он продолжал ходить вокруг, как бы невзначай бросая взгляды — тяжёлые, прожигающие, от которых хотелось сжаться, но я держалась.

— Не все ведьмы такие, как ты, — произнёс он наконец, остановившись чуть в стороне. Голос звучал спокойно, почти бесстрастно, но в нём пряталась едкая нота, слишком личная. — Большинство — с грязными волосами, мутным взглядом и ядовитым языком. Их трудно воспринимать как женщин… они словно из породы зверей.

Он подошёл ближе, я чувствовала его присутствие кожей. Не касался — пока нет, но тень от его фигуры легла на меня.

— Но ты… — он произнёс это медленно, с какой-то странной, хищной задумчивостью. — Ты совсем другая. Рыжая, прожигающие зелёные глаза… кожа, как шёлк. Неудивительно, что даже мой сын смотрит на тебя не как на ведьму, а как на женщину.

Он замолчал, и воздух между нами натянулся, как струна. А потом, с нажимом, как будто пробуя мою реакцию:

— Когда смотришь на тебя, действительно начинаешь думать о грехе.

Он усмехнулся — без радости, но с какой-то внутренней ухмылкой.

— Ты — искушение, рыжая. И не просто для слабых. Даже сильных можешь сломать.

Я всё ещё стояла, не двигаясь, не поднимая глаз, с пульсом, грохочущим в ушах. Но внутри всё кипело — от страха, от унижения, от гнева, который нельзя было выплеснуть.

Он молчал с минуту, разглядывая меня с такой неприкрытой оценкой, что кожа начинала гореть, будто от жара, которого не было. Воздух в комнате стал густым, словно насыщенным чужой волей, тяжёлым, липким.

— Сними уже это чёртово платье, — бросил он резко, с раздражением, которое не прикрывал. — Я устал от этой театральной медлительности. Или ты думаешь, я не вижу, как ты тянешь время?

Я сжала пальцы в ткани, не поднимая глаз. Сердце застучало сильнее. Не потому что он кричал — он не кричал вовсе. Но в этом голосе было давление, грубое, неумолимое. Как вес тяжёлой двери, закрывающейся за тобой навсегда.

Я не ответила. Только стояла, неподвижная, выпрямившись, как могла. Он думал, что мне страшно. Он думал, что я — покорная.

Он подошёл ближе. Буквально впритык. И его голос стал ниже:

— Или хочешь, чтобы я сам его снял?

Слова его прозвучали, как финальный удар — холодный, весомый, и в то же время неизбежный. Я стояла, не двигаясь, сердце гулко билось где-то в горле, и в груди медленно поднималось ощущение — не только страха, но и тошноты.

Медленно, будто в густом воздухе, я потянулась к шнуровке, с трудом справляясь с дрожью в пальцах. Платье поддалось — неохотно, туго. Каждое движение казалось громким, словно его взгляд звучал в ушах вместо звуков.

Ткань сползала с плеч, медленно, неотвратимо. Ощущение холода обдало кожу, как будто дом вдруг вымер. Я не смотрела на него. Не хотела видеть выражение его лица.

Когда последний узел развязался, платье соскользнуло с тела, упало к ногам, беззвучно, мягко, как поверженное знамя.

Я осталась стоять прямо, не прикрываясь. Не потому что мне было не страшно.

А потому что не хотела дать ему ещё и удовольствие увидеть мой страх.

И в этой тишине, в этой неподвижности, я сохраняла последнюю грань власти над собой. Пока он смотрел — я стояла. Пока он ждал слабости — я её не показывала.

Он обошёл меня медленно, как бы невзначай, но каждый его шаг был отмерен, как хищный круг вокруг добычи. Я чувствовала, как его взгляд скользит по телу — тяжёлый, цепкий, словно он рассматривал не человека, а вещь, которую можно повернуть, взвесить, оценить.

— Не думал, что ведьма может выглядеть… так, — проговорил он наконец, не скрывая насмешки. Его голос был ровный, но в нём звенела неприятная нота — как будто он не просто констатировал, а наслаждался своим правом говорить вслух то, что думает.

— Узкая талия, — медленно продолжил он. — Грудь — упругая, точёная, совсем не такая, как у истощённых послушниц, что вечно ходят в пост. Бёдра — идеальные, чтобы носить детей. Мягкая кожа. Ни одной отметины. Даже шрамы будто исчезли.

Он остановился прямо передо мной.

— Если бы ты не была проклятой, я бы подумал, что тебя вырастили специально… для того, чтобы вынашивать детей инквизиторам.

Он продолжал обходить меня, и вдруг… резко замер. Его взгляд остановился, стал узким, прищуренным, сосредоточенным. Я почувствовала это даже раньше, чем поняла — он что-то увидел.

— Что это у тебя? — тихо, почти с нажимом спросил он, подходя ближе. Я не пошевелилась, но сердце ухнуло вниз, словно во мне открылось пустое пространство.

Он протянул руку, но не коснулся. Только замер передо мной, наклоняясь ближе, пока его лицо не оказалось на уровне моей груди.

— Вот это. — Он указал пальцем чуть выше края белья, туда, где под кожей мерцала вязь — тонкая, светлая, почти незаметная при обычном свете, но сейчас — как назло — она будто подсветилась изнутри, словно ответила на чужое внимание.

Метка истинности.

Он выпрямился, но не отстранился — наоборот, навис надо мной ещё ближе, и теперь в его взгляде был какой-то научный интерес. А еще осторожность и насторожённая ярость.

— Это… что за символ? — холодно спросил он. — Ответь мне, ведьма. Это твоя работа? Или тебе это поставили в наказание?

— Она появилась сама, — сказала я максимально обтекаемо.

Он сам сделал вывод. Конечно сделал.

— Дьявольская отметина, — произнёс он с нажимом, как приговор. — Как и следовало ожидать. Проданная, заклеймённая… Твоя плоть принадлежит не человеку.

Он долго смотрел на метку, как будто пытался выжечь её взглядом с моей кожи, как будто, если вглядеться достаточно пристально, она исчезнет. Но она не исчезала. Светлая вязь словно пульсировала под кожей — напоминание о связи, которую он не мог понять и не мог контролировать.

Он выпрямился, сделал шаг назад, отвёл взгляд.

Помолчал.

— Впрочем, — произнёс он после паузы, сухо, будто отбрасывая ненужную мысль, — это, пожалуй, ничего не меняет.

Тон его стал снова прежним: властный, холодный, полный уверенности в том, что любой исход — в его руках.

Он обошёл меня сбоку, и теперь снова оказался позади.

Я не поворачивалась. Стояла, как и велел. Но чувствовала его дыхание, его напряжение — оно стало другим.

А через секунду после этого хлесткий удар ладони пришелся на мою задницу.