Глава 20
Наши дни
Рома
Наверное, отец знал, о чём говорил, вот только навряд ли он сам был готов к такому ответственному шагу, как предоставление мне полной свободы. По крайней мере, те два дня, что я бесцельно шатался по квартире, они едва ли зубами не скрежетали в молчаливом ожидании, что же я сделаю дальше. А я не делал ничего, лишь курсировал между своей спальней, ванной и кухней в разных вариациях последовательности.
Рука ныла, нос саднил, а голова шла кругом от непонимания, что дальше. Задаваясь в тысячный раз вопросом: «Что такое свобода и зачем она мне нужна?» — я вдруг пришёл к неутешительному выводу, что всецело зависим от родителей: деньгами, контролем, привычкой решать проблемы одним звонком папе. Нет, я и сам был не промах, но почему-то вся моя находчивость и изобретательность заканчивались ровно там, где начиналась моя жизнь. Я готов был творить геройства ради семьи, но позаботиться о себе оказывалось несколько сложнее. Для начала предстояло ответить на обычный вопрос: «А чего же я хочу?».
Ответ был прост.
Жить.
И дело было даже не в возможном рецидиве болезни. Мне действительно хотелось жить, по возможности ярко и насыщенно, не оглядываясь на прошлое и ограничения.
С парашютом, что ли, пойти прыгнуть?
Но формулировка была настолько общей, что при ближайшем рассмотрении все мои ориентиры вдруг теряли свою чёткость, становясь размытыми и неясными.
Я семь лет строил свою жизнь вокруг Романовой, которая одним телефонным звонком умудрилась разрушить всё.
Очередная волна ненависти прошла по моему телу, и, сам того не ведая, я рефлекторно выбросил руку вперёд, с чувством впечатав её в стену.
— Ёпт! — прошипел я, начиная свой танец по комнате, прижав кулак к животу. Рука оказалась той самой — пострадавшей после свидания с окном. Нужно было начинать что-то делать со своими эмоциями, мне уже порядком надоело чувствовать себя развалиной.
Однако злиться и ненавидеть Соньку было в миллион раз легче, чем оставаться наедине с тем чувством безвозвратной потери, что разъедало дыру в моей груди.
На третий день своих скитаний по квартире я сдался и созвонился-таки с врачом.
***
«Карлова Нина Александровна, врач-онколог высшей категории» — гласила вывеска на двери.
Именно её мне посоветовал Баринов. Мол, если не к нему, то только к Карловой.
Я приехал в клинику за полчаса до назначенного времени. Не специально, просто так вышло. Не могу сказать, что было страшно. Было ОЧЕНЬ страшно. Паника, заполнявшая всего меня, клокотала где-то в горле, отчего мне хотелось то кричать, то блевать. Мама порывалась поехать со мной или навязать хотя бы кого-нибудь из братьев, но я наотрез отказался, велев всем заниматься своими делами.
Пару раз нервно прошёлся по коридору туда-обратно, с ужасом осознавая, что у меня трясутся колени. Пришлось заставить себя сесть на лавку. Пальцы нервно теребили распечатки анализов, в которые я так и не отважился заглянуть, решив, что всё равно пойму их неправильно. Зачем гадать, если конечный вердикт остаётся за врачом. И даже Баринову не показал, хотя тот требовал.
— И кто тут не нагнетает? — усмехнулся я в трубку. — Выдохните уже. Вы там, а я здесь. Чему быть, того не миновать.
Куда сложнее оказалось отбиться от матушки, которая буквально начинала сходить с ума при мысли о том, что в анализах может быть что-то плохое. Спасибо Никите, который все эти дни усиленно оттягивал родительское внимание на себя: реагируя на общую нервозность, он буквально выносил окружающим мозг своими рыданиями. И это было единственным, что позволяло держать паранойю Александры Сергеевны Черновой под контролем.
Секундная стрелка на часах ползла едва-едва, непростительно медленно приближая меня в судьбоносному приёму. Я уже на полном серьёзе раздумывал над тем, а не сделать ли мне тысячу журавликов из пресловутых анализов. А что? Не зря же эта легенда придумана… Но тут неожиданно кто-то сел рядом, на соседнее место больничной скамейки. Я толком и не смотрел, скорее почувствовал на уровне интуиции. Наверное, это не так уж и просто — потерять всякую связь с человеком, с которым было пройдено столько всего.
Не знаю, чего именно добивался тот, кто направил её сюда, но своего он явно добился, ибо всякая паника тут же сменилась очередным приступом злости, стоило мне оторвать голову от бумаг и встретить испуганный, но упрямый взгляд серых глаз.
***
Соне явно было не по себе: искусанные губы, бледные щёки, нахмуренный лоб.
— Какого… — после затянувшейся паузы выругался я, подскакивая на ноги, совершенно позабыв про бумаги в руках, и те тут же разлетелись веером по полу.
Романова в мгновение ока опустилась на корточки, ринувшись собирать изрядно помятые листы.
— Какого?! — только и смог, что повторить, опускаясь так же вниз. И, конечно же, как в самой дурацкой романтической комедии, мы ухватились за один и тот же лист. — Отпусти, — потребовал я отчаянно, — это моё!
Другие посетители клиники стали с любопытством коситься в нашу сторону. Но хрен-то там это хоть сколько-нибудь смутило нас. Я вообще успел позабыть про все остальные чувства на земле, за исключением смятения от присутствия Романовой.
— Твоё, твоё, — вроде как успокаивающе проговорила она и тут же опустила свои коварные глазёнки в написанное. Отчего-то я психанул только сейчас, с чувством дёрнув бланк на себя.
— Не смей! — шикнул на неё.
Соня будто бы и не спорила, но руку не разжала, я же, напротив, дёрнул с куда большей энергией — бумага не выдержала и разорвалась посередине.
— Твою мать! — вконец обозлился я, выдирая из её пальцев остатки бумаги. — Ну вот какого хера ты сюда припёрлась?! Специально, чтобы позлить меня?
Она молчала, продолжая сидеть на корточках, я же выпрямился во весь рост.
— Ты же замуж выходишь! Вот и выходи дальше. Да и вообще, катись отсюда. Какого… пришла сюда? — негодование непрерывным потоком так и лилось из меня. — Ты же сама отказалась со мной разговаривать. Так что же изменилось?
Это была далеко не самая жёсткая и мотивированная отповедь, на которую я был способен. Сказывался шок от появления Сони. Наверное, ждал чего угодно, но только не этого. Она продолжала молчать, смотря на меня снизу вверх своими огромными глазами, и кусала пухлые губы. И чем дольше я всматривался в глубину её глаз, тем сильнее проваливался в пучину страхов и боли по утраченному счастью, чего яро избегал всю последнюю неделю. Зачем она здесь?! Неужели она здесь?!
Мотив лежал где-то на поверхности, и стоило лишь остановить нашу игру в гляделки — я мгновенно его понял.
— Жалость, — с отвращением практически выплюнул я. — Знаешь, куда можешь засунуть свою жалость?! Если ты думаешь, что я не справлюсь без тебя, то ошибаешься! Буду жить хотя бы только назло тебе. А теперь проваливай отсюда.
И даже ногой для убедительности топнул.
По её щеке прокатилась крупная слезинка, но вставать и уходить она не торопилась.
— Да пошла ты, — выдохнул обессиленно, махнув на неё рукой и отворачиваясь.
А может быть, мне это всё приснилось?
Но противный больничный запах не оставлял надежд на то, что я всё-таки сплю. Не дожидаясь какой-либо реакции от Сони, я сгрёб свои бумаги в кучу и сел обратно на скамейку. На самом деле, был уверен, что уйдёт. Вот успокоит свою совесть — и уйдёт. Других причин находиться здесь у неё не было.
Но Романова не была бы самой собой, если бы хоть раз в жизни сделала то, о чём её просили. Соня шмыгнула носом и опять уселась рядом со мной.
— Уходи! — в который раз велел ей.
— Нет, — наконец-то она отважилась нарушить своё молчание. — Ты не должен быть один.
— Я не один! — рыкнул. — Я. Не. Один. Просто видеть никого не хочу. Да даже если бы хотел, тебя это не касается. Ты сама меня бросила.
Самым поганым было то, что она даже не спорила. Просто сидела рядом и чего-то ждала.
Внутри меня всё рвалось на части. Я уже давно перестал понимать свои чувства, уж слишком многое бередило мне душу.
— Это нечестно, — в итоге пробормотал я. — Ты хоть понимаешь, насколько это нечестно по отношению ко мне — взять и прийти сюда, когда ты… буквально разбила мне сердце?
Как же я хотел её оправданий, или же наоборот — обвинений… да хоть чего-то, но только не этого удушающего молчания и искусанных в кровь губ!
— Чернов? — полувопросительно объявили из открывшейся двери кабинета, — проходите.
***
Соня
Рома попытался закрыть дверь прямо перед моим носом, но я вцепилась в ручку с такой силой, что мы с Черновым едва её не свернули. В самый последний момент мне удалось пропихнуть ногу между ним и косяком — в итоге в кабинет мы валились, снеся со стула, стоявшего возле входа, стопку каких-то бумаг. Клянусь, я даже расслышала скрежет Черновских зубов. И вообще, наверное, он бы меня прибил и похоронил где-нибудь за плинтусом, если бы не две женщины, пребывавшие в лёгкой степени шокированности:
— Молодые люди, у вас всё в порядке? — спросила та, что сидела за столом.
— Более чем, — растянула я губы до ушей и вновь опустилась на корточки, собирая с пола документы. — Просто… я такая неаккуратная, что просто ужас… — затараторила, полностью игнорируя Ромкин взгляд, полный ненависти. Он был настолько острый и пронзительный, что запихнуть себя за плинтус уже хотелось самой. Но я держалась, борясь с подкатывающей тошнотой.
Это было непросто — выносить его ярость и не впадать в истерику, повторяя, словно мантру, что сейчас самое главное — чтобы с ним всё было в порядке.
— Роман Александрович? — устав от наших мексиканских страстей, напомнила о себе врач. — Девушка будет сопровождать вас во время приёма?
— Нет!
— Да!
Хором выпалили мы, в который раз проявив своё ослиное упрямство.
— Выйдите, — достаточно грозно потребовала медсестра, которая до сих пор стояла подле нас и морщилась от того, как я умудрилась перемешать все бумаги, хаотично повалив их все на стул. — Это врачебный кабинет… а не цирк.
— Извините, — пробормотала и, сделав шаг назад, не придумала ничего лучше, чем сесть на злополучный стул прямо поверх бумаг.
Атмосфера в кабинете сгущалась с каждой секундой.
— Роман Александрович? — требовательно обратилась врач к Чернову. Он дёрнул плечом и повернулся ко мне, я же потупила взгляд в пол, притворяясь пеньком.
Да, глупо. Но и просто встать и уйти у меня никак не получалось. Ноги словно приросли к полу, наливаясь тяжестью. Конечно же, это была игра сознания, но отчего-то только придавала мне стойкости.
— Пусть сидит, — неожиданно огорошил нас Чернов, полностью переключаясь на общение с женщиной. — Нина Александровна, вот мои… э-э-э… анализы.
На стол перед онкологом легки те самые помятые бумаженции, которые мы с Ромой так усердно перетягивали в коридоре.
Карлова (вспомнилась мне табличка на двери кабинета) обречённо вздохнула и указала на стул перед собой:
— Константин Сергеевич предупреждал, что с вами не соскучишься. Присаживайтесь.
Следующие минут десять Рома сбивчиво рассказывал историю своей болезни и отвечал на уточняющие вопросы онколога.
И пусть я знала о его болезни уже много лет, но только сейчас до меня начала доходить её реальность. Нет, я никогда не сомневалась в правдивости его слов, но Рома появился в моей жизни абсолютно здоровым, не без странностей конечно, но за его убойным характером я так и не смогла рассмотреть той хрупкости и фатальности, которые буквально шагали с ним по жизни. И вот сейчас, глядя на Чернова, бесцветным голосом рассказывающего все эти подробности, во мне слово что-то умирало, болезненно и безвозвратно.
Но прошлое оказалось ничем перед лицом настоящего. Когда он заговорил про проблемы с анализами, случившиеся практически месяц назад, я чуть не упала со стула.
Нежданный гость, пришедший ко мне накануне вечером, лишь в общих чертах описал ситуацию. Его больше волновало то, что я сделаю с полученной информацией, чем полнота моего представления.
— Хочешь, я тебе заплачу? — неожиданно жёстко предложил Ромкин брат и даже полез в карман джинсов за портмоне. И это послужило той красной тряпкой, от которой срывало все клеммы. Гостя я таки ударила, швырнув дурацким портмоне ему в лицо и велев выметаться из моей квартиры. В тот момент я ничего не соображала, но уже знала наперёд, что завтра обязательно приду в клинику к Роме.
От понимания, через сколько страхов Ромео пришлось пройти за последние пару недель, у меня начало резать желудок, я даже обхватила торс руками, настолько резкой оказалась боль. Меня всё ещё тошнило.
— Так-с, — нарушила образовавшуюся паузу Нина Александровна, после того как её пациент закончил свой рассказ. — У меня для вас две новости.
— Одна плохая, другая хорошая? — горько усмехнулся Ромка.
— Как оно зачастую и бывает, — пожала плечами Карлова. — Не буду томить: ваши лейкоциты находятся в норме, как и остальные основные показатели крови.
Мы с Черновым встрепенулись практически синхронно.
— Но… — растерянно просипел Рома, должно быть, он всё-таки готовился к худшему. — Тогда почему до этого… были такие анализы? И ещё кровь! Кровь из носа.
— А это уже интересно. Повышенные лейкоциты могут быть результатом воспаления.
— Да, Баринов говорил, но я не болел, травм не получал и вообще чувствовал себя хорошо… — цеплялся он за свою теорию о болезни.
— Науке известно достаточно заболеваний, которые протекают без внешней симптоматики. К тому же вы сами могли не придать значения какой-нибудь мелочи — порезу или ушибу. Да мало ли… В жизни современного человека достаточно много всего, что может нанести ему вред: косметические процедуры, пирсинг, татуировки…
И тут случилось невероятное — Рома покраснел, да так сильно, что это просто не смогло укрыться от наших глаз.
— Что-то из этого, да? — догадалась Карлова.
— Татуировка, — еле слышно выдохнул Чернов, — за несколько дней до того, как сдал кровь впервые.
— Вот видите, — понимающе кивнула Нина Александровна. — Вполне вероятно, что это послужило причиной воспаления, на которое организм отреагировал скачком кровяных телец.
Рома стал буквально малиновым. Длинные пальцы, вцепившиеся в край стола, наоборот, побелели.
За семь лет знакомства я видела его таким впервые.
— Но кровь. Кровь из носа! — словно утопающий хватался Чернов за последний довод. Отпускать своих демонов оказалось не так уж просто.
— А вот здесь мы подходим к моей второй новости. Которая звучит примерно так, — здесь она покосилась на меня, будто решая, говорить это при мне или нет. Решила всё-таки сказать: — Если вы не измените свой образ жизни, то, боюсь, последствия будут ещё печальнее и необратимее, чем при лейкозе.
— В смысле? — нахохлился Рома, молниеносно переходя от растерянности к полной боевой готовности защищать себя.
— Часто носовое кровотечение является одним из последствий употребления различных веществ, — назидательно проговорила Нина Александровна, с намёком поглядывая на сидящего перед ней Ромео.
— В смысле? — повторил тот вновь. — Вы хотите сказать, что я что-то употребляю?
Я недовольно крякнула. Подозревать Рому в подобном было настолько нелепо, что… у меня даже слов не находилось для описания глупости сего предположения. Да он даже алкоголь обходил за километр!
— Давайте на секунду возьмём косвенные признаки: бледность…
— А вы попробуйте быть другим, если солнечные лучи едва ли не твои главные враги.
— … дефицит массы тела…
— Это называется стройностью…
— … постоянные скачки настроения…
— А это вообще со мной с рождения. Странная у вас логика. Получается, что граф Дракула был едва ли не подпольным Пабло Эскобаром.
— Я понимаю, звучит смешно. Но, как показывает мой опыт…
— Вот и держите свой опыт при себе, — огрызнулся Ромка, явно задетый её подозрениями.
— Роман Александрович, — одёрнула его Карлова. — Я вам излагаю лишь факты. По статистике огромное количество молодёжи в вашем возрасте хотя бы раз пробовало психотропные вещества. У некоторых из таких препаратов есть побочный эффект — разжижение крови, что и может приводить к… носовым кровотечениям. Которые обычно усиливаются при наличии стресса.
— Да я ни разу, — подскакивая на ноги, начал заводиться Рома, — даже близко не подходил к…
На этих словах он резко осёкся, опять принимая цвет помидора. В кабинете повисла гробовая тишина, мы даже могли расслышать, как гудел транспорт за наглухо закрытым окном.
Из кабинета мы выходили едва дыша.
***
Рома шёл по коридору, ничего не видя и не замечая перед собой, натыкаясь на людей и чуть не навернувшись со ступенек. Всё это время я семенила за ним, едва поспевая за его широким шагом. И лишь вылетев на пожарную лестницу, он позволил себе слабость — съехал по стене на пол.
Лицо его было бледнее прежнего.
— Ромка, — испуганно проговорила я, присаживаясь на корточки напротив. — Ром?!
Он поднял на меня свой измученный взгляд, полный боли и отчаянья. Мне тут же захотелось разреветься. Сдерживая всхлип, идущий откуда-то из груди, практически невесомо коснулась его руки.
— Всё в порядке?
— Ты хоть понимаешь, какой я… дурак!? — с неподдельным ужасом в голосе прошептал он.
Судорожно замотала головой.
— Ты не дурак.
— Я гораздо хуже, — горько усмехнулся и замолчал. Наивно ждала продолжения, но Чернов предпочёл замкнуться, с головой уйдя в себя. Ещё немного помаячила перед ним и в итоге, плюнув на всё, села рядом, привалившись спиной к холодной стене.
Так мы и сидели, пока я не отважилась спросить:
— Ты правда что-то принимал?
Ответил он не сразу, во мне даже родилось подозрение, что он и не слышит меня вовсе, но Рома неожиданно кивнул головой:
— Да, однажды. В день твоего звонка.
Сердце провалилось вниз, и, наверное, хорошо, что я уже сидела, иначе полетела бы за ним вслед с высоты своего роста.
— Зачем? — вырвалось у меня само собой.
Он удивленно повернул голову ко мне, будто только сейчас увидев.
— Тошно было, — сообщил с видом «ну это же очевидно».
— Я… — проговорила с трудом: губы отказывались слушаться, — я… не хотела, чтобы всё вышло так.
— А как ты хотела? — жёстко спросил он и отвернулся.
Объяснений у меня не находилось. Вернее, их была сотня, но ничего такого, чтобы он мог понять или принять. Да и вообще, в этот момент я сама-то себя с трудом понимала, куда уж ему было угнаться за моей логикой?
— Я был в клубе, — вдруг сообщил Роман Александрович, — одногруппники предложили расслабиться, а дальше… я пришёл в себя уже в Москве. Что и как… не помню.
Испуганно зажала рот рукой.
— Как же ты…
— Говорю же, — резко оборвал он меня, — не помню. Вообще ничего. Проснулся на диване Дамира в заботливых руках Веры, — последние слова были сказаны с какой-то особенной интонацией, видимо как попытка донести до меня что-то очень важное. — Воспоминаний — ноль, паспорта — нет, зато куча нотаций от Стаса и это всепонимающая скорбь на лице Бероева.
— Мне… мне так жаль.
— Знаешь, — тут же встрепенулся он, — куда можешь засунуть свою жалость?!
Я невольно заулыбалась: если Рома огрызается, значит, силы начинают возвращаться к нему.
— Куда?
Он долго испытующе смотрел на меня, но так и не решился на пояснение, а может быть, просто не счёл нужным распыляться. Его взгляд вновь потускнел, а плечи опустились.
— Ром, — позвала его будто бы издалека. — Куда засунуть-то? Слышишь? Ты лучше злись на меня, хорошо? Лучше злись, только в себя не уходи.
— Да чего ты вообще ко мне прицепилась?! — рявкнул он и подскочил на ноги, у меня же с трудом получилось поднять себя с пола, пришлось держаться за стену. Его гнев был настолько всеобъемлющ, что, казалось, ещё чуть-чуть — и меня буквально завалит им. — Чего?! Чего тебе от меня надо? Чего ты от меня хочешь?!
Носом я всё-таки шмыгнула.
— Ничего, — выдавила из себя. — Просто… хотела убедиться, что ты в порядке.
— Я не в порядке!
— Но врач сказала, что ты здоров!
— ВОТ ИМЕННО!
Сверху раздались звуки открывающейся двери, и по лестнице пробежала пожилая медсестра, заметившая:
— Пациентам здесь быть не положено.
Мы что-то там угукнули на автомате, но в целом проигнорировали чужое замечание.
До меня с ужасом доходил смысл его слов.
— То есть ты хотел оказаться больным? — с трудом выговорила я.
— Да нет же! — чуть не плача, всплеснул руками Рома, спрятав в ладонях лицо, и с силой принялся тереть глаза. — Просто… просто…
Чем дольше он пытался подыскать нужные слова, тем меньше грозносности в нём оставалось. Да и вообще, с каждой секундой он всё больше и больше напоминал воздушный шарик, из которого стравили воздух.
— Что, что я скажу родителям? — как-то совсем по-детски спросил он. — За эти недели я из-за каких-то глупостей развернул такую истерию, что… — сжал-разжал кулаки, а потом с силой треснул по стене. — Я вынудил Стаса прыгнуть со мной с моста, а мать — реветь… Отец хоть и храбрится, но и ему непросто… Понимаешь? Понимаешь, я в очередной раз всем испортил жизнь!
— Не говори ерунды! — громко воскликнула я, напуганная его словами. — Это всё не имеет никакого значения по сравнению с тем, что ты здоров. Слышишь? Ты здоров! — почти с восторгом закричала я и, забывшись, обхватила своими ладонями его лицо. — Ты здоров. И это самое главное. И твоя семья будет счастлива уже только потому, что ты в безопасности.
Чернов как заворожённый слушал каждое моё слово, боясь даже пошевелиться.
— Ромка… — прошептала я как заклинание. — Ты здоров.
И тогда он сделал невероятное: сгрёб меня в охапку, отрывая от пола, и заключил в стальные объятия, утыкаясь мокрой щекой куда-то в область шеи.
Беспомощно повисла в его руках.
«Дура! — кричала моя душа. — Идиотка! Что ты делаешь?! Ты же вас обоих ломаешь!»
И это действительно была агония, раскалённым остриём пронизывающая нас обоих.
Нужно было его оттолкнуть, сказать «стоп», ну или, по крайней мере, до последнего изображать безразличие. Но Ромкино отчаянье сметало все мои бастионы, оставляя один на один с жестокой правдой. Все эти дни я как могла отгораживалась от его гнева, злости, скорби, боли, всеми силами убеждая себя в том, что так надо, что всё к лучшему, что… это единственный путь к свету. И если бы не моя выходка возле подъезда в день приезда, я бы наверняка справилась с выбранным путём, но известие о его возможной болезни окончательно перевернуло всё с ног на голову.
Как я могла находиться в стороне, когда само его существование находилось под угрозой?
Безрассудно? Жестоко? Подло? Да, да, да и ещё сотни этих самых «да». Вряд ли кто-то смог бы в этот момент презирать меня сильнее, чем я сама. Но оставаться в стороне… В общем, у каждого есть свой предел, свой болевой порог. Моим оказался страх за его жизнь.
Чернов продолжал держать меня на весу, судорожно вбирая в себя воздух ртом в области моей ключицы.
И, клянусь, я честно попыталась оттолкнуть его, положив свою ладонь ему на плечо. Но моё прикосновение будто послужило мощным толчком к чему-то иному… Пальцы сами сжали ворот его футболки, а вторая рука вцепилась в его и без того растрёпанные волосы.
Он зашипел и… впился поцелуем в мою шею, оставляя ощутимые следы на тонкой коже. Слёзы градом катились по моим щекам, а сердце набатом грохотало в груди. Его руки чуть ослабили хватку, и я скользнула вниз, всё ещё сжимая его волосы. Теперь мы были лицом к лицу. Его глаза горели яростным огнём, сжигающим меня дотла.
Напряжение между нами достигло своего максимума, казалось, что даже воздух вокруг нас трещал от нервозности.
Рома оскалился и жёстко накрыл мои губы своими, целуя страстно и отчаянно, разом отметая всякое сопротивление. Не ответить ему было невозможно. Его руки с силой сдавливали мои рёбра, которые ещё чуть-чуть — и, казалось, прогнутся под его напором. Я же продолжала с силой тянуть его за волосы и, если бы после случившегося оказалось, что я вырвала у него из головы пару клочков, совсем не удивилась бы.
Поцелуй вышел томительно-сладким и жестоко-безапелляционным, с металлическим привкусом крови.
В самом конце он горько усмехнулся и прошептал мне прямо в губы:
— Ты мне всё расскажешь…
***
Рассказывать не хотелось.
На самом деле у меня было заготовлено тридцать три оправдания, но каждое из них таяло на глазах, словно дымка из лампы джина.
А сказать правду у меня… так и не хватило смелости. Хоть он и заслуживал. С самого начала. Но я знала — не поймёт. Фыркнет, закатит глаза и скажет, что я дура, раздула проблему из ничего. И конечно же, окажется прав, с той только разницей, что то, что было ерундой для него, потихоньку убивало меня день ото дня, уводя за ту черту, откуда не возвращались.
Я любила его своей ненормальной любовью, и как бы мне ни хотелось, чтобы расставание хоть что-то изменило между нами, вышло всё наоборот. Осознание того, что это всё, конец, — с каждым днём лишь усиливало мою тоску по нему.
Оставалось только выть и идти кидаться с десятого этажа, чего делать как раз не хотелось.
Это был тупик. Полный и абсолютный. Мой самый сладкий грех, моя нирвана, моя мышеловка, моя зависимость. Поэтому и говорить ему ничего не хотелось: он бы не отпустил, а уйти сама ещё раз… я бы просто не смогла.
Молчала, прижавшись к нагретому солнцем пыльному боку черновского внедорожника, и наблюдала за тем, как Ромка ходил по кругу, рассказывая матери о результатах похода к врачу. Его лицо так быстро сменяло эмоции, что можно было только гадать, как Саня воспримет услышанное. Хотя нет, кого я обманываю? Конечно же я знала как. Независимо от того, сколько тревог им пришлось пережить за эти дни, они будут счастливы. Без всяких условий и но.
Он здоров. Он будет жить.
И у меня опять наворачивались слёзы на глазах. На этот раз от счастья, болезненного, безрадостного, но всё-таки счастья.
Я запуталась. В своей лжи. В своей правде. Не понимая больше ничего в этой истории, повторяла как мантру: «Он здоров. Он будет жить. Он в безопасности…»
И вот с разговором было покончено. Ромка обернулся, утыкаясь в меня своим тёмным взглядом. Сколько же всего было в этих глазах цвета шоколада… Всё, кроме смирения.
Он покачал головой, словно отметая какие-то свои мысли, и быстрым шагом направился ко мне, на ходу велев:
— Садись в машину.
— Ром, мне нужно ехать… у меня завтра экзамен.
— В машину, — буквально прорычал он, обходя капот и отворяя дверь авто. — Ты мне задолжала, не кажется?
Мне так не казалось. Но и просто уйти никак не получалось. Ноги будто бы приросли к месту.
— Я сейчас уеду, — глухо сообщил Чернов. — С тобой или без тебя.
Дважды повторять ему не пришлось.
То, что мы ехали к «морю», которое озеро, я поняла как-то сразу. Где же ещё расставлять финальные точки над «i», как не там, где вам когда-то было хорошо?
В салоне автомобиля стояла угнетающая тишина, которую он нарушил лишь однажды:
— Кто из них сказал про врача?
— Кир…