Глава 5

Маша

После допов я хотела пойти к Криське, но та написала, что мать отправила ее навестить бабку в больнице. Пришлось идти в библиотеку. Там не повезло. Сначала захватила самый лучший комп — в углу, за стеллажами. Но библиотекарша спалила с пирогом и наорала. Заставила выйти и съесть в коридоре, а когда я вернулась, там уже сидел какой-то прыщавый перец. Пришлось идти за первый стол, прямо у библы под носом. Можно было, конечно, еще в комповый класс пойти, но там вечно занимались какие-то группы. А если нет, то сидели все плотно и косились друг другу в мониторы.

Мать сегодня работала хоть и не в ночь, но все равно должна была прийти поздно. Кто бы знал, как я от всего этого устала. Сейчас пришла бы домой и просто завалилась поспать, хоть часик. Но после того случая мне реально было страшно оставаться дома с Виталей. Где угодно лучше, даже на улице.

Вспомнила его руку на своей заднице — и передернуло. Все-таки не случайно меня сегодня выплеснуло на Маргошу. Накопилось и перелилось через край. Достаточно было крошечки участия. А от ее слов стало еще страшнее, потому что обозначилось предельно четко, как картинка.

Хуже, если он тебя изнасилует и скажет, что сама предложилась, сказала Марго. А так, скорее всего, и будет, если…

Когда я попробовала пожаловаться матери, она посмотрела на меня так, что стало страшно. Глаза превратились в два минуса, рот — в один большой. Прошипела, что я все выдумываю, а еще что не надо при мужчине ходить в таком коротком халате, коленками сверкать. Не надо провоцировать.

Хотелось сказать, что она сама себе противоречит. Что если выдумываю — причем здесь халат, который к тому же вполне колени прикрывает. Да и не хожу я в нем, разве что из ванной до комнаты вечером или утром. А так обычно в спортивном костюме. Хотелось — но не сказала. Потому что поняла: бесполезно. Все равно окажусь виновата. А что будет, когда с ней поговорит Маргоша, страшно представить. Из дома выгонит? Но даже это лучше, чем сейчас. Может, все-таки уйти самой — не дожидаясь окончания школы? Вопрос — куда?

Библиотека закрылась, пришлось идти домой. Или все-таки к Криське? Но та написала, что еще только едет из больницы. По улицам бродить холодно, на кафе нет денег. Вернее, деньги были, но я их копила и тратила на самое необходимое. Если что — хватит месяца на три, чтобы снять комнату и не умереть с голоду. Это если никакой работы не найдется сразу.

Можно было еще, конечно, в торговый центр зарулить, побродить по магазинчикам, делая вид, будто что-то выбираю. Но сегодня просто не было сил. И есть хотелось страшно — что там три маленьких кусочка пирога, на один зуб, если это за целый день.

Написала маме, спросила, когда та придет.

«Задерживаюсь, — прилетело в ответ. — Покорми Виталика ужином».

Ага, ужином!

Мать, а тебя серьезно не напрягает, что твой мужик роняет слюни на твою же дочь? Ты правда не веришь, что такое возможно? Ну ладно, пусть, по твоей версии, я его провоцирую. Но все равно, разве это не повод, чтобы задуматься? Я бы на твоем месте, конечно, мужика выгнала бы, но если уж ты без него жить не можешь, так почему бы дочь не убрать на безопасное расстояние? Тем более есть куда.

Мне вообще было непонятно вот это вот ее растворение в мужчине. Сначала поехала к отцу в Сибирь с маленьким ребенком. В никуда, чтобы жить в холодном бараке с тараканами и работать уборщицей. Лишь бы с ним. Декабристка? Или просто… дура? Мне хотелось верить, что его мама любила и готова была на все, лишь бы не расставаться. Но то, как она стелилась под Виталика, который вытирал об нее ноги, ставило эту версию под сомнение.

Я надеялась… нет, я верила, что со мной такого не случится — никогда. Что если полюблю кого-то, все равно останусь собой. В первую очередь — собой. Человеком со своими желаниями и потребностями. Не позволю так с собой обращаться. Однако, если честно, глядя на мать, любить вообще не хотелось.

В начале одиннадцатого я подошла к дому и снова написала ей.

«Уже еду», — ответила она.

Села на скамейку у парадной, чтобы не пропустить ее. Решила, что скажу, будто забыла дома ключи. Звонила, мол, а Виталик не открыл. Пусть говорит, что не слышал.

Появился какой-то парень в косухе, но не вошел в парадную, а посмотрел номер дома на табличке и уткнулся в телефон, возя пальцем по экрану. Потом повернулся в мою сторону.

О черт! Да что же сегодня за день такой⁈ Может, меня проклял кто-то? Или я так сильно нагрешила в прошлой жизни?

— Ты чего здесь? — спросил Мирский, остановившись рядом.

Очень хотелось послать его в самые далекие ебеня, но даже на это уже не осталось сил. Видимо, поэтому мое предложение идти на фиг он проигнорил и шлепнулся на скамейку. И спросил, как дебил из пиндофильмов:

— У тебя проблемы?

— Моя самая большая проблема на сегодняшний день — это ты, Мирский! — прошипела я. — Отъебись уже, а?

— Фу, какая ты грубая, Маня, — фыркнул он. — Ой, извини, Маней же нельзя тебя звать.

Я уже хотела ответить так, чтобы его унесло ветром, но именно в этот момент из темноты вынырнула мама с двумя здоровенными сумками.

— Маша? — неприятно удивилась она.

— Добрый вечер, — улыбнулся Мирский, вскочив. — Вам помочь?

— Нет, спасибо, — отрезала мама, глядя на него с подозрением.

— Это… Сева Мирский, мой одноклассник, — пробормотала я, умирая от злости и досады.

— Ясно…

— Ну я пошел, — Мирский разве что ножкой не шаркнул. — Спокойной ночи.

— Прекрасно, — глядя ему вслед, процедила мама сквозь зубы. — Вместо того чтобы к экзаменам готовиться, у тебя ночные прогулки с мальчиками. А потом на отчима наговариваешь, что он на тебя как-то не так смотрит… якобы.

О боже-е-е! Мне даже оправдываться не хотелось. Пусть лепит что угодно.

— Кстати, тебя биологичка просила зайти, — я достала ключи и открыла дверь парадной. — Хочет с тобой поговорить.

— И что ты еще натворила?

Еще? Натворила?

— А с мальчиком целовалась. Прямо на уроке, — с ухмылочкой ответила я. И чуть не упала от хлесткой пощечины.

Сева

Мамаша Маликовой с таким видом смотрела то на нее, то на меня, как будто мы злостно трахались на этой скамейке. Сначала стало смешно, и даже потроллить пытался, изображая любезного идиота. Но когда отошел, что-то заставило обернуться.

Показалось, что мать отвесила Машке крепкую такую оплеуху. Звонкую. Или не показалось? Они вошли в парадную, хлопнула дверь.

Ни хрена себе! Это что, из-за меня? Или я чего-то не знаю?

Да я, собственно, вообще ничего о ней не знаю. Кроме того, что она странная и страшная. Тощая, как будто ее не кормят, под глазами синяки, губы искусанные, вечно в каких-то корках, щеки ввалившиеся. Всегда мрачная, угрюмая. И чуть что — сразу психует. Наверно, поэтому и тянуло ее зацепить. Какой смысл выстебывать человека, который не реагирует? А вот если бесится — самый смак.

Но, может, неслучайно она такая? Сколько меня за всю жизнь ругали, наказывали — и надо сказать, за дело. Но ни разу даже пальцем не тронули. Бабушка, правда, грозилась выдрать как сидорову козу. Так я и не узнал, почему коза сидорова. Хотел потом погуглить, но сразу забывал.

Вот вроде бы и не было мне до Маликовой никакого дела, но чем дальше отходил от ее дома, тем гаже становилось. Откуда мне знать, может, ей с парнями даже разговаривать запрещено под страхом смертной казни. А я тут влез. И оправдывайся теперь, что ничего такого не думал и не хотел. Наверно, теперь будет меня ненавидеть еще сильнее.

Но, с другой стороны, с какой стати я должен из-за этого париться? Как Женька говорит, под каждой крышей свои мыши. У них — вот такие. Домашние.

И все-таки, все-таки… Если ее дома лупят…

То что? Бежать в полицию? Да там меня на смех поднимут. Иди, скажут, пацан, играй в песочек. Или, может, Женьке рассказать?

Когда я пришел домой, она уже легла: дверь в гостиную была закрыта.

— Сев, ты? — прилетело оттуда.

— А ты кого-то другого ждала? — съехидничал я, снимая кроссы.

Женя не ответила, свет под дверью погас. Я обычно так рано не ложился, но тут захотелось вытянуться, закрыть глаза и отгородиться темнотой от этого дня, тупого и противного.

Утром я столкнулся с Маликовой на школьном крыльце. Обычно она почти не красилась, разве что ресницы немного, а тут на ярком утреннем солнце прямо бил в глаза густой слой тона, из-под которого на скуле проглядывал наливающийся соком фингал.

Ого, у маменьки рука тяжелая!

Мне снова стало паршиво. Захлестнуло чувством вины, и от этого злость распухла еще сильнее.

— Маш…

Она повернулась и сощурилась так, что задрожали нижние веки.

— Ты извини… я вчера…

Выдавилось с трудом, как засохшая зубная паста из тюбика.

— Мирский! — теперь уже задрожали губы, глаза заблестели. — Просто отвянь! Ты уже зае… — она запнулась, потому что рядом шла какая-то мамка с младшеклассником. — Ты задолбал уже! Я тебя уже видеть не могу! Меня от тебя блевать тянет, как от твоего таракана! Ты просто…

Он шмыгнула носом, стерла слезу и ломанула к двери.

— Истеричка, — буркнул я, глядя ей вслед.

— Сволочь! — огрызнулась она, даже не повернувшись.

Первым уроком была физика. Не самый мой любимый предмет, но и без особых проблем. А вот сейчас сосредоточиться никак не получалось. Казалось, в спину целятся из… не знаю, из минигана, может?

Если я такой говнюк, Маня, то чего ж ты на меня пыришься? Или шаманишь, чтобы я помер?

Вот правда, было в ней что-то такое… то ли из тайги, то ли вообще полинезийское. Широкий нос, пухлые губы, глаза чуть с косинкой.

— Сев? Сева? — Лидка подергала меня за рукав. — Ты чего сегодня такой? Я тебя третий раз зову, а ты не слышишь.

— Что?

А вот эта красотка, прямо по стандартам. Голубоглазая блондинка с роскошными сиськами и ногами от ушей. Но такая душная. Вербицкая хоть тихо меня обожала на расстоянии, а эта липла, как скотч. Уселась со мной еще осенью и буквально вешалась на шею.

— У тебя что-то случилось? Сидишь, думаешь о чем-то.

— А тебя это касается? — я высвободил рукав из ее пальцев в лиловом маникюре.

— Ну я же по-дружески, — Лидка страдальчески сдвинула брови.

Ага, по-дружески. Подружечка нашлась!

Я как-то спросил в компании: почему, интересно, некоторые телки, пока не пошлешь их публично матом, уверены, что у тебя на них тайно стоит.

Наивняк, хрюкнул Хаммер — это было еще до того, как я его раздел. Таких даже пошлешь, сказал он, все равно будут так думать. Потому что им никак не поверить, как же их могут не хотеть — таких прекрасных.

Все шесть уроков у меня зудела спина и чесался затылок. Так и тянуло обернуться, но держался. Зачем оборачиваться? Чтобы напороться на ненавидящий взгляд, как на вилы?

После уроков пришлось зайти в кабинет информатики, отдать сборник задач для подготовки к ЕГЭ. Кроме обязательных русского и математики, я выбрал информатику и английский. У Викши — Виктории Андреевны — числился в фаворитах, да и она, пожалуй, была моей любимой учительницей. Мы обсудили одну каверзную задачку на формулу Шеннона, поговорили об экзамене и о поступлении. Когда к ней на кружок прибежали пятиклашки, я двинул домой, но притормозил у кабинета биологии.

Марго разговаривала с кем-то внутри, стоя у приоткрытой двери. Ее голос, обычно мягкий, мурлыкающий, сейчас напоминал лезвие бритвы.

— Надеюсь, вы все поняли, Вера Анатольевна. Я не шучу и не пугаю. У меня действительно есть возможности устроить вам и вашему мужу самую развеселую жизнь. Я понимаю, что огласка может повредить Маше, но если до вас не дойдет, придется через это перешагнуть. Я предложила вам выход из ситуации, думайте.

Повредить Маше? Не Маликовой ли случайно?

— Никто не давал вам права лезть в чужую жизнь! Я к директору пойду! Чтобы какая-то соплячка…

Дверь распахнулась — и да, из кабинета вылетела мадам Маликова-старшая.

— Здрасьте, — от неожиданности вырвалось у меня.

Они с Машкой были совсем не похожи, но этот откровенно ненавидящий взгляд я узнал.

О боже, тетя, а вам-то я чем так насолил?