Глава 65. Алия

А дальше события снова закрутились в стремительном водовороте, только успевай “ловить”. Ну, как закрутились? У меня все исключительно вокруг дяденек и тетенек в белых халатах. Стельмах, приехавший ко мне в день моей “попытки побега”, сообщил радостную новость — мы летим в Штаты. Мы — это я, мама и мышка, а вот он должен задержаться в городе. И все бы ничего, даже с этим, надеюсь, недолгим расставанием я смирилась, но то, что в аэропорту Лос-Анджелеса я прямехонько попадаю в “заботливые” руки врачей, которые после такого длительного перелета решили меня сразу закрыть в клинике… в общем, за это я почти двое суток дулась на Артема и не брала трубку. Дулась, а потом поняла, что опять глупо себя веду, и все-таки позвонила сама, получив нагоняй и строгий выговор.

Клиника, в которой меня закрыл Стельмах, хотя не закрыл, конечно, а попросил послушно “полежать на сохранении”, была одной из лучших в США и числилась на очень хорошем счету. Дорогущая, с огромными “палатами”, размером как однокомнатная квартира и улыбчивым персоналом, который и, правда, носился со мной, как с хрустальной вазой. Это льстит и даже очень. А если прибавить сюда, что любимый мужчина каждый день шлет мне с доставкой огромные благоухающие букеты роз, которыми заставлено уже все помещение, и мне приносят разнообразные разрешенные вкусности, которых в соседней кондитерской лавке в изобилии, то это — рай, а не больница. Но… был бы. Если бы не было так скучно. И даже несмотря на то, что мама с мышкой навещают каждый день, я все же хочу домой. Иногда появляется желание повести себя, как маленький ребенок, начать рыдать и просить маму меня забрать. Хотя знаю, что бесполезно. В этом вопросе она абсолютно солидарна с зятем, неофициальным, конечно, и даже мои горькие крокодильи слезы ее бы не проняли. Ситуацию ухудшает знание того, что ма тоже сейчас нелегко и ей нужна поддержка рядом. А кроме Майи в “огломном доме, как у Балби”, как мне сказала восхищенно мышка, никого. Хоть родная женщина мне ничего не говорит по поводу предстоящего развода и ссоры с отцом, но я-то знаю — сердце болит. Развод, тем более, когда чувства все еще есть — это тяжело. Глупое упрямство отца и на тебе, под старость лет, так сказать, сюрприз. Я даже как-то попыталась с ней поговорить на эту тему, но в ответ только услышала:

— Тема закрыта, Алия. Твой отец повел себя отвратительно, и такого его отношения к тебе и к внукам я не могу простить.

— Мам, я не хочу, чтобы из-за меня ты страдала. Любишь же…

— Люблю и, может, потом все и решится, но сейчас… Серганов заслужил, — поджимает губы родительница и бросает грозный взгляд. — Все, давай о приятном…

Это все. Больше мама желания вернуться к этой теме не изъявляла, и я не настаивала. Отец молчал, не звонил, не писал — я переживала, но злилась. До сих пор перед глазами стояла сцена в аэропорту, и пока я тоже не была готова наступить себе на горло и пойти на примирение. Хоть это и родной человек. Пока что мне до ужаса хотелось плыть по течению. В коем-то веке моя “река жизни” не напоминает скачку с порога на порог, а скорей, уютное летнее тепло и полный штиль. Приятный штиль.

После переезда в Америку, тихим сапом, не спеша, мы и дожили, слава богу, до Нового года, который я… та-да-да-дам! Встречаю где? Правильно! В больничной, мать ее, палате. Злости в моем набирающем день ото дня вес тельце не хватает на мнительных, ответственных врачей, которые после звонка будущего муженьки отказались меня даже под мою ответственность отпустить. Отказали со словами:

— Простите, миссис Стельмах, но ваш муж просил ни в коем случае вас не отпускать.

Симпатичного доктора в возрасте в тот момент от удара ногой в одно место спасло только приятно резанувшее по слуху «миссис Стельмах». Пришлось прикусить язык и грести ластами обратно в свои “покои”.

— Мечта идиотки — на Новый год проваляться в клинике, — бурчу себе под нос уже в сотый раз за сутки. Артем же только улыбается и подмигивает с экрана ноутбука. Как всегда, неотразим, бодр и сама сексуальность. Особенно на фоне меня, ненакрашенной, в белой футболке и со смешным пучком на голове.

— В частной клинике, где тебя на руках практически носят, — бойко отбивается мой мужчина от летящих в его адрес немых упреков и колких замечаний.

— Это не меняет того факта, что это больничка, Стельмах.

— Лия, — вздыхает, — ребенок.

— Знаю-знаю. Хотя я уже говорила, что чувствую себя отлично, и вот этот "курорт", — развожу руками, — излишняя предосторожность.

— Ну, губы еще надуй.

— Вот опять ты за свое.

Морщусь, но когда в родных зеленых изумрудах начинают плясать задорные смешинки, преображая серьезное лицо, не могу сдержать сначала улыбки, а потом и вовсе смеюсь.

— Я соскучилась. Майя соскучилась. И вообще, заканчивай быстрее свои дела и прилетай… а то, — стреляю глазами в проходящего мимо подкаченного доктора в белом халате, — тут меня такие доктора на руках носят… м-м-м… закачаешься, Стельмах.

— Я тебе покажу «закачаешься»! — поджимаются упрямые губы, и угрожающе выгибается бровь. — А потом догоню и еще закачаю.

— Фу. Мог бы просто позвонить и попросить дать мне вольную хотя бы на эту ночь.

— Нет. Друг сказал, что тебе сейчас нужен покой и полное умиротворение.

— Я умиротворена уже до такой степени, что этот покой уже из всех щелей лезет. Ну, серьезно, Артем?

— Ложись давай, спи. У тебя времени уже много.

— Нормальные люди на Новый год оливье едят и шампанское пьют. Гуляют полночи, и вообще… требую амнистии.

— Через шесть месяцев будет тебе амнистия, любимая.

Прекрасно. Осталось пережить с моими буйными гормонами и взрывоопасным настроением эти долгие сто восемьдесят дней и все. Свобода!

***

Третьего января добрые врачи наконец-то отпустили меня домой. Артем все еще не приехал и при вопросе — когда — деликатно съехал с темы. Что его там так задержало — вопрос, на который он тоже отвечать не захотел. Собирала вещи, летая по палате, как никогда, быстро и бежала точно так же, только пятки сверкали. Маму с мышкой дергать не стала и решила сделать им сюрприз своим появлением.

До дома Стельмаха ехала на такси, а верней, уже теперь до своего дома… все еще было непривычно считать его таковым, и в груди что-то волнительно трепетало, когда таксист, удивленно выгнув бровь, повез меня по указанному адресу.

Честно, я ожидал всего, что угодно: большого дома, коттеджа, танхауса… но не огромную, дорогую, современную виллу. Притормаживая около высоких кованых ворот, которые преграждали въезд на территорию дома, таксист, кажется, даже нервно выдохнул.

— Это ваш дом, мисс? — на ломаном английском спросил водитель, а я только кивнула и, пожелав хорошего дня, в нетерпении выскочила из авто.

— Точно, как домик для Барби… — шепчу себе под нос и, словно опасаясь, что этот мираж сейчас рассеется, аккуратно ступая, бреду по огромной территории, прилежащей к дому.

Обширная парковка, вымощенная брусчаткой, а на ней два дорогих авто, зачем-то выгнанных из огромного гаража, ворота в который открыты. Стильное двухэтажное строение на возвышенности, в серо-бежевых тонах, сплошь из панорамных окон с видом на ЛА. Невероятное сочетание креатива с легкими “нотками” классики. Да уж, впечатляет.

— Вау… — непроизвольно растягиваю губы в улыбке, обходя так называемую веранду, и попадаю к бассейну, рядом с которым примостился кожаный диванчик на… на много персон, гриль и потрясный вид на город. Он абсолютно бесшумен в такой дали, но движется: едет, идет, бежит — живет. Мой новый дом, вид из которого — услада для глаз. Солнышко, которое, несмотря на прохладный январь, пригревает так, что хочется зажмуриться и подставить довольное личико под его теплые лучи. А дышится как? Вдыхаю полной грудью и улыбаюсь, как довольная кошка. Дышится счастьем. Абсолютным и безоговорочным.

— Правда “вау”? — слышу неожиданный шепот за спиной, от которого едва не подпрыгиваю от неожиданности, оборачиваясь.40393c

— Артем?! — удивлена? Нет. В шоке! — Стельмах, ты здесь?

— Здесь, — обвивает меня за талию, прижимая к себе, мужчина и тепло улыбается. А во взгляде столько нежности, что словами не передать. По рукам замаршировали мурашки, а сердце забилось в тысячи раз быстрее. — Сюрприз.

— Больше не уедешь, надеюсь? — устраиваю ладошки на небритых щеках и привстаю на цыпочки, чтобы дотянуться до желанных и так и манящих губ.

— Без вас больше точно никуда! — шепчет Артем, крепче сжимая в своих объятиях. — Соскучился очень-очень…

Знаете то ощущение, когда твоя жизнь в один миг резко меняется на сто восемьдесят градусов, и ты просто не знаешь, за что хвататься? Вот такое у меня сейчас состояние. Брожу, с наслаждением осматривая свои новые хоромы, и мысленно уже составила целый список, что нужно прикупить, чтобы бывшая холостяцкая берлога стала более уютной. Артем только смеется надо мной и гоняет мышку с Арчи по всему дому. Благо, теперь этим троим есть, где играть в прятки и носиться с визгами “муся”. Мама, по случаю приезда Артема, решила перебраться к подруге в Канаду, и буквально пару часов назад мы посадили ее на самолет.

Вечером, когда мышка улеглась спать в своей новой большой спальне, мы с Артемом уютно устроились перед растопленным камином в гостиной.

— Вот, держи, — врывается в мои размышления голос Стельмаха. Нехотя отвожу взгляд от такой умиротворяющей картины разноцветных пляшущих язычков пламени и смотрю на своего потрясающе шикарного мужчину. На моих губах легкая, мечтательная улыбка, а в сердце ураган чувств, и все к нему и для него. А как мне тепло сейчас, и не просто внешне… внутренне… словно солнце светит где-то в сердце от того, что мы все здесь, все рядом. Семья. Наша уже такая большая, дружная семья.

— Что это? — беру папку, которую Стельмах настойчиво отдает мне в руки и усаживается на подлокотник огромного дивана.

— Досье.

— Откуда?

— Вера, — Артем делает глоток виски из бокала, а другой рукой обнимает меня за талию. Притягивает к себе, с трепетом утыкаясь лбом в мой живот, где с каждым днем все больше и больше наше маленькое чудо. Наш малыш. — Она отдала его мне.

Запускаю ладошку в густую шевелюру любимого мужчины, слегка взъерошиваю и слышу тихое урчание от наслаждения, ну, прям как кот.

— Так что, если тебе интересно узнать, какое бурное детство и юношество было у Артема Стельмаха, читай.

— Зачем? — качаю головой, заставляя Артема посмотреть на меня.

— Разве тебе неинтересно? — выгибает бровь мужчина, — узнать, почему отец твой меня так яро ненавидит?

— Знаешь, Артем… — отхожу от него, выпутываясь из уютных объятий, покручивая в руках папку. Смотрю вот на эту черную картонку, за которой спрятан весь корень зла и проблем и так… все равно. Вот, правда: в голове полнейшая тишина и отсутствие мыслей, а в сердце ни грамма любопытства, только легкость и умиротворение. Я и так знаю его замечательно. Я болела и жила этим мужчиной всю сознательную жизнь. И знаю все, что мне надо. Именно мне. Ни отцу, ни матери, не кому бы то ни было, а мне. Знаю, как он умеет любить и злиться, каким он бывает только рядом с родными, и каким он бывает с врагами. Знаю и о некоторых его грешках, и о подругах, и много-много “и”. Но оно все настолько незначительно — пшик. Мелочь абсолютная и ерунда, когда любишь искренне и по-настоящему. Пусть он даже будет самым главным злодеем для всего мира, но для тебя он будет единственным и самым лучшим. И будет тем самым миром.

Так что это досье мне в корне неинтересно.

— Мне абсолютно неважно, какой ты был тогда.

Встречаюсь с растерянно-заинтересованным взглядом зеленых глаз. Взглядом, в котором причудливо пляшут отблески огня из камина. Взглядом, по которому я так скучала, и который мучил меня каждую ночь во снах.

— И не потому, что я не хочу узнать о тебе больше, — продолжаю с легкой улыбкой на губах, — а потому, что я знаю, что чего бы в этой папке ни было, ты другой.

Присаживаюсь у камина и, бросив последний взгляд на документы, решительно бросаю их в огонь. Языки пламени моментально подхватывают старые бумажки, забирая их в свои “горячие” объятия, уничтожая “прошлое”. Словно очищая моего любимого от всей той ерунды, что творилась когда-то.

— Зачем? — единственно, что говорит Артем, наблюдая за стремительно превращающимися в пепел документами.

— Затем, что я верю тебе, и я знаю тебя, — устраиваюсь на коленях мужчины и провожу пальчиками по чуть приоткрытым горячим губам, обжигаясь от его дыхания и тихонько закипая от его близости. — А еще потому, что я люблю тебя таким.

И не дав возможности ответить, накрываю его губы своими, изголодавшимися по его ласкам, губами.