Татьяна Коростышевская

Сад для бедной маргаритки

* * *

Ардерских принцев звали Клод и Филипп, причем кого именно как – для большинства обитателей замка оставалось загадкой, ибо юноши были близнецами, высокими и широкоплечими, с одинаково блестящими темными волосами и глазами столь теплого карего оттенка, что пред восхищенным либо влюбленным их взглядом не в силах была устоять ни одна девица, вдовушка, дама, танцовщица или куртизанка на многие лье окрест. Его величество Тигарден наследников различал, но обращаться к ним предпочитал как «болваны вы половозрелые», «династическое проклятие», «лентяи», ну и прочими нелестными эпитетами, диктуемыми бурным военным прошлым венценосной особы.

В этот прекрасный летний вечер, дарующий наконец прохладу, когда Лорд Солнце еще не до конца скрылся за горизонтом, а супруги его, луны Нобу и Алистер, только готовились явить человечеству свои лики – темный и белоснежный соответственно, принцы беседовали на крыше башенки внутреннего замкового круга и, полускрытые балюстрадой, угощались птичьей вишней, сплевывая косточки вниз.

– Король все-таки исполнил свою угрозу, – сказал Клод, метким выстрелом сбивая перо с шествующей через двор дамы. – Он нас женит. Четыре два.

– Продолжение династии есть первейшая обязанность, – Филипп явно кого-то передразнивал, – налагаемая на… Пригнись! Нас заметят!

– Война его испортила, – сообщил Клод, пережидая опасность на корточках. – Я имею в виду не вообще, а последняя. Он вдруг задумался о хрупкости человеческой жизни и опасности оставить престол без наследника. Стареет.

– Буквально накануне я пытался донести до старикана мысль, что переизбыток наследников хуже недостатка, приводил примеры из древнейшей и заграничной истории про братоубийства, отцеубийства и детоубийства.

– А он что? – Клод выглянул за парапет и щелчком отправил вниз очередную косточку. Истошный дамский визг проводил последние солнечные всполохи. – За это, пожалуй, я получаю сразу два очка, счет шесть два в мою пользу.

– Он выразил восхищение нашему учителю и заставил меня чистить конюшни, чтоб физическая моя форма не отставала от умственной. – Филипп поморщился и, высмотрев жертву, отправил косточку в цель. – Шесть три.

– Ты только посмотри, сколько женщин приехало по наши души! Сотня?

– Лорд канцлер сказал, что двести три половозрелых ардерских девицы возрастом от тринадцати до сорока восьми лет выразили желание принять участие в отборе. А его величество заметил, что «если из двух сотен женщин эти обалдуи не выберут…»

– Я гляжу, ты у нас примерным наследничком заделался: с тем побеседовал, с этим… Готовишься?

– Шесть шесть!

– Врешь! Одним выстрелом?

Во дворе уже зажглись фонари, поэтому принцы без опаски перегнулись через балюстраду.

– Смотри! Вон та семейка. Вульгарная матушка в цветочной шляпе и две дочери – дылда и толстуха.

– Какой кошмар, – хмыкнул Клод. – Хотя тебе подойдет та, что пострашнее. Не уверен, они обе, гм-м, тебя достойны.

– А тебя вообще мать! Погоди, дочурок три. Сейчас я ее…

– Это горничная. Одета в какие-то обноски и тащит весь багаж. Хотя нет, кастелян говорил, что гостьям привозить слуг запрещено. – Принц придержал брата за локоть, не позволяя сделать выстрел. – Хорошенькая какая!

Девушка внизу как раз запрокинула голову, пытаясь рассмотреть, откуда прилетели снаряды в ее родственниц. Большие светлые глаза и густые блестящие волосы казались серебряными в фонарном свете.

– Мой выбор сделан, – сказал быстро Филипп. – Молодая, сильная, вон какую поклажу способна нести. Немедленно нужно сообщить старикану, что оставшиеся двести две девицы…

– Ну-ну, малыш, – Клод покровительственно похлопал брата по плечу, – разберемся по старшинству. Эту маргаритку выбираю я.

– Можно подумать, четверть часа, на которые ты дольше портишь жизнь окружающим, хоть что-нибудь решают. Я первый.

И принцы, толкаясь плечами на узкой винтовой лестнице, наперегонки устремились к его величеству Тигардену.

* * *

Жара стояла просто ужасная. Вереница экипажей растянулась на многие лье по столичному тракту, наша карета продвигалась среди прочих с медлительностью улитки. Разумеется, все были раздражены, и многие не считали нужным свое раздражение сдерживать. Мне еще повезло, маменька позволила взять с собой на облучок старый зонтик от солнца, почти совсем не дырявый, а во флягу, которую я отыскала среди хлама на чердаке, поместилось около двух пинт колодезной воды. Форейтору Жану приходилось хуже, хотя бы потому, что жажду он утолял кисло воняющим сидром. Уже к полудню соседа моего изрядно развезло, и хмельную свою злость он направил на первый же сочтенный им достойным объект. Форейтор выругался и щелкнул кнутом стоящую на обочине нищенку. От резкого звука удара я вздрогнула, а женщина рухнула в дорожную пыль. Наша карета продвинулась вперед еще на пару локтей. Я спрыгнула с облучка и приблизилась к несчастной.

– Простите. – Протянув руку, я помогла ей подняться. – Он не хотел…

– Не хотел? – Нищенка сплюнула под ноги и размазала плевок босой ступней. – Не хотел…

– Простите, – повторила я, думая, как скоро маменька заметит мое отсутствие и что по его поводу скажет.

Скорее всего: «Подобное тянется к подобному, вот и замарашка нашла себе подружку-оборванку». И добавит, что, если бы не ее, маменькина, доброта, ходить бы мне от деревни к деревне, прося подаяние, как эта босоногая нищенка.

Женщина была очень высокой и болезненно худощавой, ее платье из вытертого до ветхости темного бархата висело на ней мешком, распущенные черные волосы, влажные у лица, к плечам покрывал слой пыли, скуластое лицо тоже было грязным, нижняя губа напухала от удара.

– Держите! – протянула я носовой платок. – Если смочить ткань…

– Пустая трата жидкости. – Глаза нищенки блеснули алым, она схватила флягу и жадно приникла к горлышку.

Вереница экипажей пришла в движение, и я потянула за ветхий бархатный рукав, чтоб мы отошли с дороги в жухлую траву.

– Дворянский герб? – спросила женщина, рассматривая опустевшую флягу. – Кажется, де Жуаньи? Украсть вещицу ты не могла, просто духу бы не хватило, значит…Ты, что ли, графская служанка? И господа твои путешествуют ко двору в столь чудовищной развалюхе, посадив на облучок какого-то неотесанного пейзанина?

Отчаянно покраснев, я пробормотала:

– Маргарита де Жуаньи, и…

– И юная графиня, – нищенка исполнила преувеличенно торжественный реверанс, – не сумевшая окоротить зарвавшегося слугу, желает теперь избежать последствий?

– Последствий? – растерялась я. – Нет, просто…

Что просто? Я ее пожалела, эту странную женщину, по-человечески пожалела. И да, укоротить форейтора я не смогла, и вовсе не от недостатка времени. Потому что никакая я не графиня, я никто, меньше чем никто, падчерица, бесправная и нелюбимая.

– Возьмите, – протянула я зонт. – Небольшая защита от солнца вам не повредит. Прощайте.

– Марго! – остановил меня властный возглас.

Подняв лицо, я встретила взгляд алых глаз.

– Фата?

Так вот о каких последствиях она говорила. Нищенка, сбитая с ног ударом хлыста нашего форейтора, деревенского столяра Жана Экю, оказалась феей. Если верить слухам, эти волшебницы часто бродили среди людей, награждая либо наказывая их по своему разумению. А наказывать они могли.

Не в силах ни пошевелиться, ни что-нибудь произнести, я смотрела в алую пульсирующую глубину, поглощенная ею без остатка. Гляделки продолжались довольно долго, настолько, что когда наконец удалось моргнуть, ноги мои ослабли и я пошатнулась.

– Забавно, – сказала фея, – похоже на начало простенькой народной сказки. Мачеха стремится пристроить при королевском дворе двух любимых дочурок, а главной героиней, к удивлению почтенной публики, оказывается третья, не родная, лишняя, нелюбимая.

– Простите?

– Падчерица забита донельзя и находится в отчем доме на положении прислуги. Камины, небось, чистить заставляют? Не отвечай. Ты, Маргарита де Жуаньи, для меня как открытая книга. Умненькая, но не слишком, добрая, но без придури, воспитанная. Папенька успел до отбытия в чертоги Спящего этим озаботиться. Замуж только выдать не успел, оставил это на новую супругу. Но у той своих двое. Что же ждет нашу деву? В сказки мы давно не верим, так что ничего хорошего. Будет прислуживать маменьке до старости. Но… – Фея широко улыбнулась, теперь, когда она не притворялась человеком, острые ее зубы хищно блеснули. – В силах бродячей пожилой фаты подарить бедняжке толику волшебства. Не будь я Леонидия, некогда восседавшая по правую руку пресветлой Алистер.

Я подумала, что фей тоже может настичь безумие: Алистер звали одну из двух небесных королев, а моя собеседница сейчас явно бредила.

– Ты дала мне напиться, – сказала сумасшедшая фата, – и подарила зонт, поэтому получишь ответный подарок. Маргарита? Скорее маргаритка, которой не помешает садовник. Держи.

Она вложила мне в ладонь продолговатую горошину.

– Ты не мечтаешь о принце, твои фантазии приземлены и рассудочны, посему дарую тебе исполнение желания. Зарой это семечко в саду и мысленно, но четко, попроси о самом заветном.

– Благодарю, – поклонилась я, не спорить же с безумицей. – Хорошего вам дня, фата Леонидия, и легкой дороги.

– Никому мой подарок не показывай и не говори о нем, иначе… – Длинные пальцы с кинжальными когтями вспороли воздух у моего лица. – А мачехе своей хитроумной передай, что чокнутая колдунья отблагодарила тебя вот этим.

В другой моей руке оказалась увесистая серебряная коробочка, а фата растворилась в дрожащем от зноя воздухе, взмахнув на прощание зонтом.

Коробочку маменька отобрала у меня сразу после того, как я нагнала нашу карету и, следуя родительскому приказу, забралась внутрь.

– Белила? – сунув нос под крышечку, саркастично спросила графиня. – Гортотензия, Кортозалия, девочки, наша замарашка собирается свести с мордочки загар, чтоб поразить в самое сердце одного из принцев.

Сестры захихикали, Горти ткнула меня в бок твердым, как палка, пальцем, а Корти ущипнула за другой. Матушка же, леди Астролябия де Жуаньи, поморщилась и велела:

– Ступай на облучок, Марго, жариться под солнцем и подумай о том, что раздавать родительские подарки дорожным попрошайкам глупо и оскорбительно.

Перебираясь к форейтору, я слышала, как одна из сестер бормочет:

– Но замарашке удалось умилостивить фею, не будьте к ней строги, маман.

– Ты поверила этой лгунье, милая? Фата, побирающаяся у дороги? Это нелепо. Но белила… Запах волшебный…

До самой Ардеры никто из семьи со мною больше не разговаривал.

Мы, как и прочие прибывающие, стремились в столицу для участия в большом королевском празднестве. Официально было объявлено, что оно ознаменует нашу победу в войне со Скасгардией, но неофициально, о чем не преминули сообщить дворцовые герольды, отправленные даже в самые отдаленные уголки королевства. Его величество Тигарден хотел видеть при дворе всех незамужних девиц дворянских фамилий, чтоб самые достойные из них стали супругами юных ардерских принцев. Принцев было двое, девиц – не менее двух сотен, сражение предстояло нешуточное. Даже не сражение, а полноценная позиционная борьба на долгие недели. Я, по понятным причинам, от участия в ней была избавлена. Если бы маменька дала себе труд поразмыслить, прежде чем собираться в поход, то поняла бы, что и сестер вожделенная награда вряд ли ждала. Жуаньи, наше старинное поместье, давно превратилось в развалины; хозяйство, полторы деревеньки, год от года хирело, так что поразить столичных аристократов нарядами либо драгоценностями сестры мои не могли. Что же до внешности… Материнская любовь слепа, Гортотензия и Кортозалия красотою отнюдь не блистали. Было им уже за двадцать, этим непохожим друг на друга близняшкам, Горти была худа и длинна как жердь, Корти, напротив, приземиста и округла. Горти страдала несварением, что предавало ее коже землистый желтоватый оттенок, Корти – прыщами. Маменька тратила астрономические суммы на всяческие притирки и примочки для дочерей. Мне же было велено коротко стричься, чтоб сестры не расстраивались, заодно снабжая их волосами для парадных париков. Теперь, по прошествии трех лет, головы близняшек украшали мои пышные пепельные локоны. Когда папенька покинул земную юдоль, мне было пятнадцать, и, расплетая перед сном косу, я могла укрыться волосами, как плащом, до самого пола, сейчас они едва достигали плеч, и через месяц, самое позднее, мне предстояло их снова остричь под корень. Было ли мне обидно? Нисколько. Гораздо больше тревожило то, что о де Жуаньи могут плохо подумать. О бедных Жуаньи, разоренных Жуаньи, несчастных Жуаньи.

Королевский замок поражал воображение. Заходящее солнце раскрасило золотом белоснежные башенки и создало вокруг каменной громады ореол волшебства. Но долго любоваться этой картиной мне не пришлось. Распорядитель в ливрее велел гостьям спешиться и входить в ворота без слуг. Это несколько уравнивало всех невест в шансах. Нарядные наследницы богатых фамилий тащили свой багаж с таким же пыхтением, как и бесприданницы. Барышням Жуаньи невероятно везло, у них была я.

– Поторопись, замарашка, – велела маменька, поглядывая вокруг с высокомерным недоумением. – Ужасная толпа, надеюсь, нам достанутся приличные комнаты.

Обливаясь потом, волоча три увесистых кофра и необъятный узел с платьями, я думала, как здорово было бы, если бы какая-то крупная пролетающая птица нагадила сейчас на цветочную шляпку леди Астролябии. Не молилась, нет, воображала. Поэтому, когда маменька взвизгнула и схватилась за голову, недоверчиво улыбнулась. Меня где-то услышали и решили порадовать? Сестрицы тоже дернулись. У Корти в декольте застряла вишневая косточка. Запрокинув голову, я рассмотрела зубчатый край крыши, из-за которого велся обстрел, и два мужских силуэта.

Лучших комнат нам не досталось, досталась одна комнатенка в правом крыле основного здания. Двуспальная кровать, диванчик, резная скамья с положенным на нее матрасом, туалетный столик у окна, стопка дров в спящем камине. Распорядитель извинился за тесноту, сетуя на неожиданно большое количество потенциальных невест. Когда он ушел, Гортотензия издевательски сказала:

– Марго, дорогуша, наверное, тебе придется искать ночлег в спальнях дворцовых слуг, может быть, какой-нибудь конюх…

– Чудесно, – улыбнулась я, развешивая платья на вбитых в стену крюках, – обожаю близость лошадей.

– Наша замарашка, – пояснила дочери леди Астролябия, – воображает, что найдет себе партию среди обслуги.

– И это неплохо, – неожиданно заступилась Кортозалия, – принцев не хватит на всех, а его величеству служат дворяне, так что и конюх может стать достойным супругом для скромной, честной девушки.

Она обвела нас строгим взглядом и, не выдержав, захихикала:

– Но кто вообще позарится на это убожество? Клозетный черпальщик? Блоходав?

И все дамы дружно расхохотались. Корти умела обидеть: если ее сестра и маменька пускали стрелы безостановочно и наугад, она разила без промаха, сначала демонстрируя участие и дружелюбие, чтоб ужалить потом побольнее. К счастью, со временем у любого, даже самого слабого, человека нарастает на душу панцирь или защитная мозоль. Меня поношение родни уже почти не задевало.

Я помогла всем троим переодеться, зашнуровала корсеты, уложила волосы маменьки, закрепила парики сестер.

Молоденький паж пробежал по коридору, выкрикивая королевский приказ. Дам приглашали собраться в зале приемов. Леди Астролябия наскоро нанесла на щеки фейские белила, предложив дочерям последовать примеру, мне же велела:

– Приберись, чтоб к нашему возвращению все наряды были отглажены и накрахмалены, обувь почищена, постели взбиты.

Они ушли. Я принялась за дело. Работа по хозяйству мне нравилась. Чудесно, когда ткань под утюгом становится гладкой, обтертые от пыли предметы начинают блестеть, а пространство вокруг упорядочивается. Я любила чистоту.

Разыскав в переплетениях служебных коридоров кастеляна, я разжилась утюгом, ведром, метелкой, тряпкой, узнала, где набрать воды и куда ее, уже грязную, можно выплескивать, разожгла в комнатке камин, развесила у огня слежалые простыни, чтоб избавиться от затхлого запаха. Дневной зной сменился почти осенней прохладой, так что протопить спальню было нелишним. Под гладильную доску удалось приспособить скамью, застелив ее плотным наматрасником. Время близилось к полуночи, издали до меня доносились звуки многолюдного празднества, музыка и даже грохот фейерверка. В комнате уютно пахло древесной смолой, было тепло. Я оставила утюг остывать на каминной приступке, а себе постелила на лавке, решив, что это место самое неудобное и достанется мне, разумеется, в случае если Горти не прогонит меня прочь. Ночевка со слугами нисколько не оскорбила бы моего достоинства, вот только в ее возможности я сомневалась. Леди Астролябия не терпит неудобств и ожидает моих услуг постоянно. Я нужна ей рядом. Если бы не боязнь осуждения, она велела бы мне спать в коридоре у двери, но кругом море посторонних глаз, поэтому ночь я, скорее всего, проведу с семьей.

Стук в стекло выдернул меня из сонной полудремы, я подошла к окну. Молодой человек за ним поклонился, фонарь в его правой руке описал полукруг.

– Леди де Жуаньи? – донеслось до меня едва слышно.

Распахнув створки, я присела в реверансе:

– Не имею части быть с вами знакомой, лорд…

Молодой человек улыбался, в его карих глазах было лукавство и немножко добродушного высокомерия.

– Разумеется, леди Маргарита, если бы вы почтили своим присутствием бал открытия, я был бы вам представлен. Принц Филипп к услугам прекрасной дамы.

Поклон, мой реверанс.

– Рада знакомству, милорд.

Я подумала, что нечистый мой передник скрыт от собеседника подоконником, иначе этот аристократ не утруждался бы протокольной вежливостью. Принц встревоженно обернулся, прикрыл фонарь полой плаща и быстро проговорил:

– Выбор сделан, дражайшая Маргарита. Завтра утром я буду счастлив сопровождать вас во время королевского пикника.

Его рука поднялась к воротнику, и на подоконник передо мной легла плоская брошь в форме ардерской гербовой звезды, на которой бриллиантами была выложена буква «Ф».

– Милорд…

Мое восклицание замерло, потому что собеседник успел уже раствориться в ночи. Пикник? Выбор?

– Марго… – возвратившийся принц поклонился, фонарь описал полукруг.

– Лорд Филипп, – начала я твердо, – принять ваш…

– Никакого почтения к первородству, – пробормотал юноша, недослушав. – Принц Клод к услугам прекрасной Маргариты.

О подоконник звякнула брошь-близнец, на ней блеснула «К». Подняв на собеседника удивленный взгляд, я подумала, что теперь, когда они избавились от украшений, принцев различать затруднительно, но, впрочем, голос Клода немного более хриплый, а волосы чуть длиннее.

Мне показалось, что по коридору кто-то идет, я отвернулась, прислушиваясь, а когда решила, что тревога фальшивая, и посмотрела за окно, там никого уже не было.

Сокрушенно вздохнув, я закрыла створки. Нелепость происшествия превосходила все разумные пределы. Замарашку Жуаньи почтили вниманием оба самых завидных жениха Ардеры. Представляю, как наутро они оба будут потешаться, если она горделиво явится на королевский пикник в своем переднике, украшенная двумя драгоценными брошами. Оба? Да весь двор, все гости, все слуги и даже лошади на конюшне будут ржать, наслаждаясь уморительным зрелищем! Ну уж нет, этого удовольствия я никому не доставлю. Броши отправились под матрас, а я поверх – ждать возвращения родственниц с бала.

Слышно их было издалека: стук каблуков, возбужденный визгливый голос Горти, одышливость Корти, покрикивания леди Астролябии.

– Принц Филипп, – говорила первая, – посмотрел на мена четыре раза, улыбнулся не менее семи, исторг два «ха-ха!», одно «хо-хо!» и три «неужели?».

– Принц Клод, – вторила ее сестрица, – расспрашивал меня о семье, продемонстрировав заинтересованность…

– Любопытно, – маменька распахнула дверь, – кому все-таки из этих напыщенных безмозглых куриц достались королевские звезды? Девочки, вы не заметили?

Я, успев подняться с лавки, вжалась спиной в стену, чтоб освободить дорогу.

– Ах, маман! – Гортотензия проплыла к кровати, упала на нее, задрыгала ногами, сбрасывая туфельки с таким расчетом, чтоб они полетели в мою сторону. – Завтра все узнаем, принцы будут сопровождать своих избранниц.

Кортозалия наступила мне на ногу, может, даже не нарочно, просто с ее полнотой места в комнате совсем не оставалось. Она окинула взглядом отглаженные платья на стенах:

– Завтра я облачусь в лиловое и непременно получу звезду от принца Клода. Замарашка, раздень меня.

Леди Астролябия, присевшая к туалетному столику, вытащила из ушей массивные серьги.

– То, что знаки отличия принцев являются переходящими, оставляет надежды многим. Но сегодня я убедилась, что наши шансы отнюдь не ничтожны. Белила, которыми одарила замарашку попрошайка, работают.

Освобождая телеса сестрицы из корсета, я бросила взгляд через ее плечо. Маменька действительно сияла, ее лицо избавилось от возрастных морщин и пятен, пропали мешки под глазами, даже привычные усики, которые сама леди величала пушком, не были заметны.

Раздев всех троих по очереди и облачив в ночные сорочки, я привела в порядок платья, рассортировала белье, но когда занялась обувью, Гортотензия, зевнув, велела мне заканчивать в коридоре.

Он уже опустел, я поставила на пол ночник, вооружилась щеткой и туфлю за туфлей надраила до блеска все три пары. Много времени это не заняло, но, когда я, притушив светильник, на цыпочках вернулась в комнату, неся обувь в переднике, мне в голову полетело полено.

Успев отшатнуться, я получила удар в плечо и удивленно уставилась на родственниц.

– Как это понимать, замарашка? – спросила ласково леди Астролябия, простирая руки, с той самой ласковостью, за которой непременно следовал щипок или тычок, а иногда и все вместе.

В ладонях мачехи я рассмотрела серебряные ардерские звезды и похолодела от ужаса.

– Грязная тварь! – взвизгнула Гортотензия, и второе полено ударило меня в висок, я потеряла сознание.

Очень хотелось есть, поэтому запах жареного мяса заставил рот наполниться слюной.

– Подлая лживая дрянь!

Запах усилился, и острая боль полоснула от лица к затылку, запахло жженным волосом. Я лежала на спине, головой на каминной приступке, ощущая, как тлеют на углях мои волосы. Боль была ужасной, всеобъемлющей. Запястье хрустнуло, на нем стояла всем своим весом Корти, ее сестра прижимала мне к щеке утюг, а поодаль в розовом тумане плавало гладкое лицо леди Астролябии.

– Довольно, девочки, – пропела она, размахивая блестящими звездами, – если вы ее покалечите, кто оденет нас на королевский пикник? Вас, избранниц принцев, и вашу счастливую маман? Охота закончена дуплетом! И, не будь его величество столь болен, уверена, мы совершили бы и триплет, заполучив мне Тигардена. Но будем довольны тем, что есть. Король болен, он скоро отойдет в чертоги Спящего, если понадобится, мы это ускорим, и королевой станет одна из вас, а я… Леди консорт? Королева мать? Нужно подумать. Хватит терзать эту падаль, девочки!

Мачеха плеснула водой из кувшина, загасив огонь, сестры оттащили меня от камина.

– Ты никому об этом не расскажешь, – шипела Гортотензия, – наденешь на лысую башку чепец, прикроешь ожоги, никто ничего не заметит.

– Откройте окно, здесь воняет горелым, меня стошнит. Пусть подлая гадина спит в коридоре.

Меня вытолкнули через порог, бросили сверху матрас.

– Приятных снов, – хихикнул кто-то из сестер, – принцесса Маргарита.

Хлопнула дверь, я осталась в темноте.

Тихо, очень тихо и стараясь не скулить, я встала на ноги, держась за стену, и побрела по коридору туда, где вдали мерцал едва заметный свет.

Меня и раньше избивали, родственницы не отличались ни добродушием, ни сдержанностью, но никогда еще их насилие не было столь чудовищным. Меня покалечили. Запястье раздроблено, ожоги покрывают голову, половину лица и плечи. Жаловаться некому. Горти права, я ничего никому не скажу, надену чепец и продолжу влачить свое жалкое существование. Теперь меня будут называть не замарашкой, а уродиной.

Коридор закончился, я вышла во двор, холод терзал пылающую плоть сотней иголок. Я шла, спотыкаясь на брусчатке, потом, поднимая носками башмаков песчаную пыль дорожек, потом увязая в болотистой грязи и скользя по траве. Я не знала, куда именно иду, но не останавливалась. Казалось, если промедлю хоть мгновение, умру. Перед глазами стоял туман, из которого время от времени выныривали желтоватые пятна фонарей, угол стены, розовый куст, воткнутая в грядку лопата, потертые рабочие сапоги.

– Как вы сюда попали? – раздался мужской голос. – Святые бубенцы!

Рухнув на землю, я подумала, что незнакомец меня сможет немедленно закопать в своей грядке своей лопатой и уплотнить холмик подошвами своих же сапог.

Звонко закукарекал петух, я открыла глаза. Ресницам что-то мешало, ладони ощутили плотную ткань на лице. Расширив смотровую щель и проморгавшись, я увидела деревянный некрашеный потолок, на котором играла в догонялки стайка солнечных зайчиков. Повязки полностью скрывали мою голову и лицо, поломанное запястье тоже перебинтовали, а синяки на бедрах, голенях и ребрах смазали какой-то мазью. К слову, под чужой рубашкой я оказалась абсолютно голой. Платье мое обнаружилось на вбитом в стену гвозде. Осторожно поворачивая голову, я рассматривала место, где очутилась. Это была сторожка, или сарай, переоборудованный в жилье человеком неприхотливым, но аккуратным. Здесь было чисто, на окошке висели льняные полосатые занавески, стол покрывала скатерть в тон, на полочке стояла стопка глиняных мисок и чеканный золотой бокал, смотрящийся в этом соседстве несколько инородно; от порога к моей лежанке вела плетеная полосатая дорожка. Если бы не бинты, я бы решила, что умерла и что за перенесенные при жизни страдания в чертогах Спящего мне выделили домик моей мечты. Маленький, деревенский, уединенный, только для меня.

– Проснулась? – Заглянувший в приоткрытую дверь мужчина вполне мог быть тем, которого я встретила вчера, но, не видя его сапог, уверенности я не испытывала.

– Доброе утро, милорд. – Бинты мешали шевелить губами. – Меня зовут Маргарита де Жуаньи. Примите огромную благодарность за помощь, которую вы мне оказали.

– Милорд? – Он улыбнулся, от чего у карих глаз собрались веселые морщинки, и взъерошил ладонью короткие темные волосы. – Непривычно слышать такое обращение от дамы, которую я видел голой.

– И какое же обращение от голых дам вам привычно? – вложила я в вопрос весь доступный сарказм.

– Арно, – ответил он коротко и вошел в дом.

Сапоги оказались теми самыми, поэтому я опять поблагодарила, но вышло невпопад, потому что получалось, что благодарю я спасителя за его имя. Он вздохнул, сложив домиком густые черные брови, присел на лежанку рядом, скомандовал:

– Язык покажи. Рот открой. А-а-а!

Потом жесткими крепкими пальцами оттянул мне веки, прошелся руками по всему телу от затылка к пяткам и ото лба до кончиков пальцев ног.

– Вы лекарь? – спросила я беспомощно.

– И лекарь, и пекарь, и… – Ладонь господина Арно замерла на моем пупке, мужчина помолчал, будто прислушиваясь к чему-то, и закончил невпопад: – Садовник.

А потом спросил, где мои родственники, чтоб немедленно их известить. А я соврала, что прибыла ко двору одна, случайно угодила в печь на дворцовой кухне, отправившись туда с целью ночного перекуса, и благодарна лорду Арно за спасение. Последнее было правдой. А прочее… Мне не хотелось возвращаться к леди Астролябии с ее дочурками, не хотелось никогда, но я понимала, что «никогда» – это для меня слишком, а «как можно позже» – в самый раз.

Желудок мой на слове «перекус» громко заурчал, и хозяин, достав из печи во дворе горшочек с томящимся там бульоном, накормил меня с ложечки. А после велел спать, потому что пострадавшим полуночным обжорам предписан сон.

И мне было хорошо, как не было никогда в жизни.

Несколько дней, пока я вынуждена была оставаться в постели, Арно ухаживал за мной со сноровкой и невозмутимостью сиделки.

– Тебя нужно мыть, – говорил он серьезным тоном, – чтоб не затруднять регенерацию. Клянусь, твой будущий муж никогда не узнает от меня о том, в какой двусмысленной ситуации…

– Болван, – перебивала я, – какие еще мужья? Просто это так противно, наверное.

И тогда он принимался рассказывать всякие ужасы про десятки сражений, в которых побывал, про кровь, боль, слезы, поломанные кости и человеческие внутренности. Какая-то грязная девица удивить его уже не могла; тем более когда она становилась чистой, зрелище ему, скорее, нравилось.

Почти половину из своих тридцати лет Арно воевал, больше ему не хотелось. Работа садовника доставляла удовольствие и позволяла заглушить болезненные воспоминания. Он был рассудительным и спокойным, больше любил слушать, чем говорить, обладал чувством юмора и тем видом добродушия, которое свойственно сильным и уверенным в себе людям.

Когда через неделю я смогла встать с постели, Арно с гордостью показал мне свои владения. Сад разбили на холме за пределами внутреннего круга, отделив стенами и рвами от хозяйственных построек и дворов. Теперь мне стало понятно удивленное «Как вы сюда попали?» при первой встрече. Просто забрести в сад было абсолютно невозможно. Нужно было либо знать, куда идти, либо…

– Смотри. – Арно придерживал меня за плечи, кутая в плащ, свободной рукой указывая на расчерченные стенами пространства внизу. – Ты вышла из того крыла, пересекла двор, парк, взобралась на мостик…

– Потому что на нем фонари. Я брела от света к свету.

Он вздохнул и легонько погладил меня по забинтованной голове. Именно в этот миг я поняла, что люблю этого мужчину.

Разумеется, я рассказала ему о себе все, не сразу, а небольшими порциями и по доброй воле. Сложно утаивать что-то от человека, с которым проводишь вместе так много времени. Я рассказала о безмятежном детстве в Жуаньи, о старом замке, о деревенских друзьях и подругах, которым дозволялось присутствовать со мною на уроках, об учителях, которых папенька нанимал для меня, невзирая на крайнюю нашу бедность. А потом в Жуаньи приехала леди Астролябия, новая графиня, отец вскорости отошел в чертоги Спящего, а я стала тем, кем стала – безымянной замарашкой, бесправной служанкой.

– Поначалу порывалась сбежать, – говорила я, – куда глаза глядят и не задумываясь о последствиях. Но…

Арно внимательно слушал.

– Мачеха завладела твоими фамильными бумагами, без которых ты превратилась бы в обычную бродяжку?

– Не только это, – всхлипнула я, стараясь не разреветься и не намочить бинты слезами. – Жуаньи. Ты дворянин и должен меня понять. Ленное владение замком и двумя близлежащими деревеньками накладывает на сюзеренов определенные обязательства. Наши люди и без того влачат жалкое существование, а маменька… то есть графиня… Я имею в виду леди Астролябию. Она видит обязанности владетеля в другом, вовсе никаких обязанностей не видит, одни блага. Велела втрое поднять арендную плату! И это в год, когда град уничтожил почти весь урожай!

– А ты?

– А я поговорила со старостой и посоветовала пейзанам вырыть тайные хранилища на окраине леса.

– То есть утаить налог?

– Да! – подтвердила я с горячностью. – И пусть я преступница, мои люди не перемрут от голода в эту зиму!

Днем Арно уходил на какие-то другие работы, оставляя меня хлопотать по дому, и я, желая отблагодарить его за участие, старалась изо всех сил. Это было несложно, а уж когда за ужином хозяин восторгался моей стряпней или вышивкой на новой скатерти, я краснела от удовольствия. Через десять дней Арно снял повязку с моей руки. Запястье прекрасно срослось.

– Теперь тебе нужно разрабатывать пальцы. – Арно достал из сундука изящный кожаный футляр и раскрыл его. – Тебя ведь учили музыке?

Там лежала мандолина, крутобедрая, янтарного глубокого цвета, чудесная мандолина. Три года я не держала в руках инструмента, с того момента, как леди Астролябия продала все содержимое музыкальной комнаты проезжему торговцу. Я дотронулась до струн, от звука по спине прошла волна приятного предвкушения, подкрутила колки, настраивая инструмент, и уже по-настоящему заиграла. Арно слушал без восторга, внимательно наблюдая за моими пальцами, но, когда я закончила, исполнение похвалил.

Теперь к нашим беседам по вечерам добавился еще один голос, сладчайший голос мандолины. Спали мы вместе. Я – на лежанке, Арно – подле нее на полу, вытянув свои длинные ноги почти до самой двери. Иногда ночью я просыпалась и смотрела вниз, на освещенное лунами лицо моего спасителя. Красавцем Арно не был, но красота, как известно, в глазах смотрящего, и для меня этот мужчина был самым прекрасным и желанным на свете. Я его любила, я хотела разделить с ним постель. Но Арно относился ко мне скорее как брат, или как отец, хотя для этого был слишком молод. Также меня посещали опасения, что после того, как он видел мое обожженное лицо, никакая страсть с его стороны невозможна.

– Лицо? – Арно удивился вопросу. – Все будет прекрасно, Марго, никаких шрамов там не останется, лечебная мазь изготовлена лучшими королевскими медиками. Только придется потерпеть до светлого полнолуния, прежде чем мы снимем повязки.

Это меня опечалило. Через четырнадцать дней, в ночь, когда белоснежная Алистер станет абсолютно круглой, отбор невест в королевском замке закончится свадьбой, и гости отправятся восвояси. Мне тоже придется уйти, потому что Жуаньи, долг чести и такая гадкая судьба на роду написана. Мы снимем повязки, и, если моему лицу удалось сохранить хотя бы толику былой красоты, господин садовник не устоит, и я уйду, унося с собой воспоминания о ночи любви.

День ото дня мое самочувствие улучшалось, по утрам Арно уходил на работу в другой сад, возвращался к ужину, мы беседовали, играли в шахматы, читали по очереди вслух откуда-то добытую им старинную книгу о приключениях королевских миньонов при дворе королевы Авроры, я сыграла все известные мне мелодии, спела все песни и выучила десяток новых. Арно знал их немало, тягучих романтических баллад, бравурных маршей и скабрезных куплетов бродячих менестрелей. Он рассказывал мне о себе, о семье, о рано ушедших родителях, о младших братьях, которым пришлось на время заменить отца. Я спросила о первой любви. Арно пожал плечами. Что-то наверняка было, он в этом уверен, но имени дамы своего сердца припомнить не мог. Я выразила сомнение в мужской забывчивости. Темные глаза Арно наполнились добродушным лукавством, он взял мою руку:

– Драгоценная леди де Жуаньи, в жизни мужчины главная женщина отнюдь не первая, а… – его губы коснулись моих пальцев, – последняя.

Больше ничего не произошло, но жар, разлившийся в этот миг по всему телу, я ощущала до рассвета, без сна ворочаясь на лежанке.

– Сегодня можно снимать повязку, – сказал Арно на следующий день, собираясь на работу. – Во дворце прощальный бал, я постараюсь вернуться до его начала.

– Уже бал?

Разочарования в голосе скрыть не удалось, Арно удивленно обернулся:

– Мне остаться?

– Нет-нет, – покачала я головой. – Ступай. Исполнять свои обязанности – долг ардерского мужчины. Я буду ждать.

Мой любимый садовник с сомнением посмотрел мне в глаза:

– Маргарита, вечером нам с тобой предстоит обсудить… – Он запнулся, вздохнул. – Красноречие не является моей сильной стороной.

Я погладила его смуглую щеку:

– Иди и возвращайся, я буду ждать.

Арно приник губами к моей ладони. От этого, а может, от жара, наполнившего мое тело, прощальные слова мужчины прозвучали для меня неразборчиво. То ли «моя королева», то ли «моя любовь».

Я принялась хозяйничать: прибралась, поставила в печь жаркое, чтоб оно томилось там до самого ужина, сменила постель и поняла, что делать больше нечего. Стало скучно. Устроившись в гамаке, натянутом между вишневыми деревьями во дворе, я немного почитала, но в отсутствие Арно это мне удовольствия не доставляло, попыталась разучить новую песенку – с тем же успехом, подремала, потом решила согреть воды для купания и посвятила наполнению лохани в пристройке несколько часов, проголодалась, перекусила хлебом и сыром. Ближе к вечеру решила, что купаться в повязке нелепо, и, вооружившись ножницами, сняла с головы перевязочные бинты. От крови и мази ткань стала твердой и заскорузлой, но, когда я дотронулась ладонями до кожи, она оказалась гладкой, а волосы… Это было вообще удивительно: они, освободившись от бинтов, упали волной на плечи и спину. Зеркал в домике не было, любоваться своим отражением пришлось, заглядывая в бочку с дождевой водой. Я посмотрела, потерла глаза, снова посмотрела и расхохоталась, одновременно рыдая. Мазь королевских лекарей действительно оказалась волшебной. На щеках не осталось ни следа ожогов. Арно, я красавица! Ты непременно меня полюбишь.

Я приняла ванну, любуясь через приоткрытую дверь пристройки закатом, и стала ждать.

Мой Арно, мой садовник. Неважно, что любовь наша продлится лишь до рассвета, важно, что она есть. Да, если на мгновение поверить безумной фее Леонидии, ты и есть моя судьба. Но, к сожалению, фата ошибалась. Моей мечте о спокойной жизни с любимым не суждено исполниться. Даже если ты, любовь моя, захочешь взять в жены бесприданницу Жуаньи, мачеха на это не согласится. Все мои документы у нее, родильная и дворянская грамота, без них я никто. Но сейчас я не буду об этом думать. У меня есть эта ночь и моя вечная любовь.

Над громадой замка вдали рассыпались гроздьями огни фейерверков. Наверное, знаменуя начало прощального бала. Арно все не возвращался, и я бродила по саду, как неприкаянное фамильное привидение. Он говорил, что попытается управиться до начала праздника. Его задержал начальник? Благородным дамам потребовалось больше цветов? Луны-королевы мерцали в небесной темноте, фиолетовый серп Нобу хищно подкрадывался к белоснежной Алистер.

Переполнявшая меня тревога стала почти нестерпимой. Пальцы сжались, сминая подол платья. У Арно неприятности? Он попал в беду? Шов врезался в ладонь, я опустила руку в карман, нащупав гладкое цветочное семечко, подаренное мне фатой Леонидией. Что она обещала? Одно желание?

Присев у грядки, я опустила семечко в землю, закрыла глаза и мысленно пожелала:

– Хочу увидеть своего любимого немедленно.

Открыв глаза, Арно я не обнаружила, зато из грядки к небу рос, извиваясь, серебристый стебель, в палец примерно толщиной. Он все рос и рос, выпустил по сторонам десяток усиков, на концах которых стали набухать хрустальные капельки. Он рос, ствол утолщался, и теперь я его не смогла бы обхватить даже двумя ладонями, капельки лопнули, проливаясь струйками клейкой паутины. Я шагнула назад. Паутина уплотнилась, сплетаясь в серебряное кружево. Вокруг ствола стали пробиваться два новых ростка, они не стали стремиться вверх, став похожими на тыквы, серебристые шары с хлопком раскрылись, в скорлупе лежала пара прелестных серебряных туфелек с алмазными пряжками. Я ахнула, подняла взгляд повыше. На ветке висело платье. Настоящее бальное платье. Королевское платье. Серебряное кружево украшали россыпи бриллиантовых звездочек. Протянув руку, я прикоснулась к ткани. Раздался чистый хрустальный звон, и женский голос сообщил:

– Одно желание для бедной маргаритки исполнено. Поспеши на бал, но помни, что ровно в полночь, с двенадцатым ударом часов, чары развеются, а с ними пропадет и волшебный наряд.

– Спасибо, – сказала я. – И, ради Спящего, простите за то, что посчитала вас безумной.

Скорее всего, фея меня не слышала, но извиниться все-таки требовалось.

Платье подошло идеально и наделось без труда, туфельки обняли ноги, как вторая кожа. До полуночи я разыщу Арно. Уже поднимаясь по мраморной лестнице королевского дворца, я подумала, что мало себе представляю, где искать своего садовника. Празднество было в разгаре. От многообразия женских нарядов и причесок рябило в глазах. Дамы меня не интересовали. Я же их интерес явно вызвала, на меня смотрели, обо мне говорили. Впрочем, этим грешили отнюдь не только представительницы прекрасного пола. Некий лорд немедленно предложил мне руку, увлекая в танец. Я не отказала, покинув партнера, когда мы пересекли бальную залу. Там стояли столы с закусками, обильно украшенные цветами. Взяв с подноса бокал с вином, я спросила держащего поднос пажа:

– Где я могу найти обслуживающих праздник садовников?

Молодой человек не знал и помочь мне не мог, зато предложил мне свое сердце, которое пылает от любви к прекрасной незнакомке.

Отпив вина, я поблагодарила юношу и с улыбкой отошла. Поиски продолжились. Поначалу я опасалась, что встречу случайно своих злонравных родственниц, и даже вздрагивала каждый раз, заметив даму полную, либо даму худую и длинную как жердь, либо даму с цветами на голове, но скоро опасаться перестала. Зеркальная стена залы отражала прекрасную светловолосую леди, в которой никто не узнал бы бесправную замарашку Марго.

Отказавшись танцевать раз тридцать и опросив с десяток слуг, я покинула бальную залу, оказавшись в другой. Музыкантов здесь не было, и гости беседовали, рассматривая картины на стенах, либо найдя уединение в глубоких оконных нишах, где стояли удобные диванчики.

– Прелестница! – раздалось у плеча. – Как ваше имя? Шампанского?

Этот лорд преследовал меня уже довольно давно и становился назойлив.

Воспользовавшись тем, что он отвернулся, подзывая виночерпия, я юркнула за парчовое драпри, очутившись в полутемной комнате с дюжиной столиков, расставленных без особого порядка. За ними играли в карты либо в кости, вокруг некоторых толпились зрители. Заметив противоположную дверь, я рассудила, что она может предназначаться для слуг, и отправилась к ней. Донесшееся до меня имя «Астролябия» заставило замереть. Говорила дама, обмахивающаяся картами, как веером.

– Вы должны были их заметить, этих чудовищных гарпий. Ну, помните, скандал в первый же день отбора, мамаша с дочурками, неведомо каким образом завладевшие ардерскими звездами принцев?

– А, да. – Ее собеседница сделала ход. – Эдакие базарные торговки. Фамилии не припомню… Но…

– Неважно, – перебил их третий партнер, лорд с самыми черными глазами из возможных и большим улыбчивым ртом.

– Забавно, лорд канцлер, – сказала первая, – что эти невежды, чтоб привлечь мужское внимание, мазались фейскими белилами.

– Неужели? Теми, от которых в прошлом году пострадала герцогиня Дебро? Притиркой, которая поначалу делает ваши щечки прелестными, а после начинает изменять внешность в соответствии с вашими деяниями?

– Да, милорд. Фата Леонидия довольно бойко торговала ими в столице, желая, чтоб зло выглядело уродливым, а добро привлекательным.

– Тогда мне понятны чудовищные личины всех трех женщин. – Лорд-канцлер мельком взглянул на меня, стоящую среди зрителей, и отвел взгляд. – Гортотензия, Кортозалия и Астролябия.

– Как же их родовое имя? – Леди постучала картами о ладонь.

– Никакое. – Черные глаза стали пустыми и холодными. – Эти авантюристки лишь притворялись дворянками. Когда я потребовал у мамаши продемонстрировать фамильный кристалл рода, камень в ее руках не зажегся. Выяснилось, что матрона не успела сочетаться браком с почтенным графом до его кончины и попросту присвоила себе титул и имя.

– Какой кошмар. И что же вы с ними сделали? Казнили?

– Я хотел, – вздохнул лорд канцлер, – но его величество решил проявить великодушие, столь ему свойственное. Злодеек изгнали, и теперь мне лично поручено сиятельным Тигарденом вернуть наследнице… Мне! Будто у меня есть на это время!

– Лорд канцлер!

– Лучше бы я стал шутом, честное слово.

Обе дамы с ним отчаянно флиртовали, карты лишь служили предлогом. Мне было видно, как под столом ножка одной из леди оглаживает голень мужчины, другая же леди, не скрываясь, гладила его руку. Мне это было не интересно.

Я свободна! Мачеха мне не мачеха, сестры не сестры. Жуаньи принадлежит мне по праву. Арно, женись на мне. Я брошусь на колени перед его величеством Тигарденом и верну себе фамильный кристалл. Мы будем счастливы. Обязательно будем.

Примеченная мною дверца вывела меня в следующий зал, видимо, тронный. Потому что трон в ней был, он стоял на возвышении, чуть ниже располагались еще два кресла, предположительно для принцев Клода и Филиппа. Пройдя за возвышение и отказавшись от двух предложений выпить шампанского и одного – руки и сердца, я остановила служанку с огромной цветочной корзиной. Девушка присела в нижайшем реверансе и сказала, что направо через коридор и бирюзовую гостиную можно попасть в помещения для слуг, где я непременно найду всех занятых на празднике садовников. Я поблагодарила и, не разобравшись, что горничная имела в виду «направо» в отношении себя, пошла в свое «право». Коридор закончился лиловой гостиной. Настенные часы, украшенные лиловыми цветами, показывали без четверти двенадцать. Сердце мое тревожно сжалось. В полночь я окажусь абсолютно голой перед сотней пар глаз. Развернувшись на каблуках, я побежала к выходу из дворца. Тронная зала, игральная комната, картинная галерея. Быстрее. Донесшийся издали бой часов заставил меня ускориться. Третий удар, четвертый… Еще быстрее, успеть хотя бы спрятаться в кусты. Я неслась вперед, лавируя с переменным успехом между танцующих пар. Седьмой, восьмой…

– Маргаритка?

Десятый… Вызвав удивление принца Клода своим рычанием, я сдернула с некоего лорда, стоящего ко мне спиной, плащ и молниеносно в него закуталась.

Одиннадцатый!

Музыка, превратившись напоследок в нестройную какофонию, смолкла. Все присутствующие стали поворачиваться ко мне. Я подождала. Двенадцатого удара часов не последовало. Я стояла в центре огромного зала, облаченная в шелковый плащ, расшитый гербовыми ардерскими звездами, и желала провалиться сквозь землю. Лиловые часы соврали. Наконец я жалобно пискнула:

– Сколько времени?

– Ваше величество, – пробормотал кто-то благоговейно, – ваше величество…

Очень медленно я повернулась к ограбленному мною королю Тигардену.

– Одиннадцать, – ответил мне он и спросил: – Выйдешь за меня замуж?

Арно! Это был мой Арно, только в королевском венце на коротко остриженных волосах и в богатом камзоле, и с церемониальной цепью на шее, это был он. Но короля зовут Тигарден, могла ли я предположить… Да потому что Тигарден – имя-титул, до восшествия на престол он был принцем Арно, старшим братом принцев Клода и Филиппа.

Последние как раз довольно громко шептались у меня за спиной.

– Старикан уводит у нас женщину.

– Замолчи, болван. Если Арно женится на Жуаньи, он не заставит нас сегодня выбирать жен для себя.

– Святые бубенцы, какая удача. Пусть сам обеспечивает Ардеру наследниками. Маргаритка девица сильная, здоровая, ей только рожать. Помнишь, как она…

Карие глаза Арно, смотревшие на меня с ожиданием, помертвели.

– Прости, – сказала я, хватая короля за руку. – А можно сделать это побыстрее?

– Что?

– Сочетаться браком. Понимаешь, – я повела плечами, сбрасывая на пол плащ, – это платье исчезнет ровно в полночь, поэтому хотелось бы до двенадцатого удара…

Продолжить объяснение не удалось, его прервал поцелуй, наш первый поцелуй, до головокружения сладкий. Немного отдышавшись, я сказала:

– Будь ты даже садовником, даже младшим блохоловом при королевских гончих, милорд, я бы все равно заставила тебя на мне жениться. Потому что я люблю тебя.

И его «Моя любовь, моя королева» закончилось вторым поцелуем.

– За наследниками дело не станет, – решил вполголоса Клод и прокричал: – Чего застыли? Его величество Тигарден желает немедленно венчаться с леди Маргаритой де Жуаньи. Приветствуйте нашу королеву Марго!

– Хватит целоваться, – увещевал Филипп, – до полуночи мы закроем за вами двери королевской опочивальни, там и продолжите. Где лорд канцлер? Он весь вечер носился с фамильным кристаллом Жуаньи, он нужен для обряда.

– Надо было становиться шутом… – Черный, как слива, глаз мне подмигнул, а в руке очутился гладкий фамильный камень, зажегшийся мягким голубоватым светом. – О вас, леди Маргарита, сложат легенды. Особенно если мы не успеем до двенадцатого удара часов.

Его величество Тигарден недаром полжизни провел в боях и заслуженно считался непревзойденным стратегом и гением тактики. До полуночи мы не только успели обменяться клятвами у алтаря и возложить на мою голову королевский венец, но и вылезти через окно парадной опочивальни, чтоб отправиться в свой домик в уединенном саду. И первая наша ночь прошла на пахнущих лавандой простынях, на узкой лежанке под шепот ветра и шелест ветвей. И после, даже когда королевский дворец Ардеры наполнили детские голоса, мы часто сбегали сюда, чтоб побыть наедине, не монаршей четой, не родителями, а просто влюбленными мужчиной и женщиной, Арно и Маргаритой.

* * *

В ночь светлого полнолуния за сотни лье от королевского замка могущественная фея Леонидия острозубо улыбнулась и помешала ложкой бурлящее в котле разноцветное волшебное варево.

– Хорошая девочка, – сказала фата. – Умненькая, но не слишком, добрая, но без придури, именно такая нашему ушибленному войною величеству и нужна. Чтоб любила нежно и преданно, чтоб дарила покой и уют. Ему даже неважно, что она красавица, он и дурнушкой бы ее полюбил. А ей что король, что подавальщик – все едино, лишь бы он. Красивая пара, и красивая сказка у меня получилась.

И она продолжила помешивать в котле, в котором шипело и бурлило, в котором готовилась уже совершенно новая история.