29

Музыка в гостиной стихла, и слышен гул голосов что-то обсуждающих. Даже скорее всего требующих.

— Ну пожалуйста, пожалуйста! — капризно пищит Жанка, хлопая в ладоши, а потом радостно визжит.

Я вхожу в гостиную, когда Алексей усаживается в кресло в центре, подогнув под себя ногу, и укладывает на колени гитару. Нежно пробегает сильной рукой по грифу, пробует пальцами струны, аккуратно перебирая. А на меня накатывают воспоминания. Однажды я уже слышала, как он поёт.

— Лекс, давай ту, кипеловскую, она у тебя вообще круто получалась, — просит Вадим.

— Я в ней куплеты путаю, — Шевцов подтягивает струны, аккуратно поворачивая колки. — Вадик, кто тебя так учил настраивать гитару?

Вадим пожимает плечами, все затихают во внимании. Шевцов прочищает горло и начинает играть. Мягкий бой сулит минорную мелодию, которую я узнаю. Мне нравится эта песня, хоть я не особо жалую рок. И я не представляю, как она может звучать в акустической версии.

Но Алексей умеет удивлять. Он начинает петь тихо, но постепенно его голос обретает уверенность. Не высокий, но чистый, лишённый хрипотцы. Слушатели едва дышат, замерев в ожидании.

Так бесконечна морская гладь,

Как одиночество моё.

Здесь от себя мне не убежать

И не забыться сладким сном.

У этой жизни нет новых берегов,

И ветер рвёт остатки парусов.

Алексей играет проигрыш, бой по струнам становится увереннее и агрессивнее. Понимаю, что замерла в дверном проёме, и только сейчас решаюсь войти, но мне не хочется своим присутствием всё портить. Просто остаюсь в самом дальнем углу гостиной. Думаю над словами песни, понимая, что Шевцов действительно очень одинок при всей его смелости и самостоятельности. У меня есть тётя и мама, а кто есть у него? Отец, с которым они не особо близки, да воспоминания о прощании с матерью, растянувшемся больше, чем на десять лет.

Я смотрю на Алексея, пока он смотрит на струны, но внезапно он поднимает голову, и наши взгляды встречаются. Я внутренне вздрагиваю, горло сдавливает, не давая вдохнуть полной грудью.

Я прикоснулся к мечтам твоим,

И был недобрым этот миг.

Песком сквозь пальцы мои скользил

Тот мир, что был открыт двоим.

Мы шли навстречу всё ускоряя шаг,

Прошли насквозь, друг друга не узнав.

Я здесь…

Он поёт припев, а мои глаза начинают жечь. Кто-то приглушает в гостиной свет, оно и к лучшему. Я не готова показывать свои слёзы. Это лишь эмоции прошлого. Призраки сожаления. И его пронизывающий взгляд.

Я думал время сотрёт твой след,

И не ловил в толпе твой взгляд.

В чужих объятьях искал ответ

И не искал пути назад.

Всё забывая, жить начинал опять,

Но видел, как пуста морская гладь.

Внутренняя дрожь нарастает. Это просто песня Валерия Кипелова, она не имеет отношения ни ко мне, ни к Шевцову, но… Это чёртово «но» заставляет душу истекать кровью, глядя в тёмные глаза сводного брата. Не смотри на меня, не мучь. Пригвоздил словно бабочку иглой и держит. Не отпускает. Не даёт уйти.

Это алкоголь. Я просто всё придумала и приправила чёртовым алкоголем. И хочу ещё.

Звук его голоса, которого я так боялась, а потом ночами пыталась воспроизвести в своей голове, давит на перепонки. Алексей заканчивает петь, и Алина с восторгами бросается к нему, а я могу уйти. Сбежать, спрятаться.

Именно это и делаю. Пробираюсь на кухню и достаю из холодильника бутылку. «Виски» — гласит этикетка. Подойдёт. Вытаскиваю пробку и отпиваю напиток прямо из горлышка.

Твою мать! По гортани скатывается чистый огонь, заставляя задохнуться в кашле. Вдох удаётся сделать не сразу, но я справляюсь. Хочу ещё.

— Янка, там в холодильнике… — Жанна влетает в кухню, заставляя меня вздрогнуть от неожиданности. — О, ты уже нашла! Пошли!

Она замечает бутылку у меня в руках, а потом хватает за запястье и тащит обратно.

— Блин, как же клёво, что мы встретились, — искрит пьяной радостью подруга, хихикает. — Слушай, твой брат такой классный! Вон Алинка уже, думаю, трусики все промочила, так пялится на него.

Алина и правда почти висит на Шевцове. Моя пьяная кровь бьёт в мозг, заставляя выключить чувства. Хватит с меня боли и страданий. Хватит позволять играть с собой. Сколько можно кроить моё сердце?

В гостиной шум и гам, снова включили стереосистему. Я ищу глазами Вадика, но он будто не замечает меня. Ну и ладно. Сама справлюсь. Кто-то из парней наливает сразу несколько рюмок коньяка, и я смело хватаюсь за одну, но поднять не успеваю, потому что крепкая рука стискивает мою ладонь вместе со стеклом, не позволяя даже оторвать от стола.

— Думаю, тебе уже хватит, — слышу спокойный голос сзади возле уха, отчего на шее волоски встают дыбом.

— Иначе что, снова выпорешь ремнём? — алкоголь придаёт смелости. Я поворачиваюсь и с вызовом заглядываю в опасную тьму его глаз.

— А ты хочешь? — Шевцов наклоняется и почти шепчет мне на ухо, шевеля своим дыхание волосы у виска. — Только в этот раз будет больнее. Ты же в платье, и я задеру тебе его по самую шею, а потом выпорю.

От макушки до кончиков пальцев на ногах бегут мурашки, а в груди поселяется странное щекочущее чувство. В академии нас учили, что это может быть признаком отслоения аорты, но я уверена, что с моей аортой всё прекрасно. В отличие от расшалившихся нервов.

— От ремня на голой коже остаются лиловые отметины и не сходят несколько дней, да и сидеть ты тоже не сможешь, — продолжает Лекс. — Так что хорошенько подумай, прежде чем перевернуть в себя эту рюмку.

Смотрю, как заворожённая, как Шевцов вытаскивает коньяк из моих пальцев и подносит к своим губам. Втягивает терпкий аромат, а потом отпивает глоток, словно воду, облизывает губы.

Моё дыхание сбивается. Дышу так, словно пробежала стометровку на скорость. Кто-то переключает музыку, начинает играть модная этой весной песня на украинском языке. Не только ты, Шевцов, умеешь играть.

Я смаргиваю плен тёмных глаз, отворачиваюсь и иду в импровизированную танцевальную зону. Певица красиво поёт о слезах и фиалках, и я вместе с другими танцующими начинаю раскачивать бёдрами под лиричную мелодию. Я пьяна. Действительно было много: и алкоголя, и Шевцова. Хочется забыться, закрыть глаза и уплыть в нежное море музыки, которой делится певица Каzка. Я с трудом понимаю, что именно она поёт — украинский знаю не очень хорошо, но о том, что кипит кровь, и что меня также загнали под лёд, и теперь я бьюсь в чувствах, которые запретила себе давно, согласна с ней. И, кажется, моё лицо тоже жгут слёзы.

Я чувствую, как тёплые ладони ложатся мне на бёдра, а к открытой спине прижимается крепкая грудь. Мне не нужно видеть, кто это. В полутьме гостиной я это и так понимаю. Чувства обнажаются, и в животе затягивается узел. Облегчение, предвкушение, желание. Чего? Его. Пора бы уже признать, что я хочу своего сводного брата так же, как и шесть лет назад, когда распахнула перед ним дверь своей спальни. И, может, я совсем глупая, но не боюсь, хотя в прошлый раз в ответ получила лишь боль и стыд.

Алексей двигается со мной в такт. Отводит пальцем волосы на одно плечо, слегка касаясь шеи. Открывает для себя. Обнажает. Это только волосы, а мне кажется, я сейчас стою перед ним вся без одежды.

Из-под полуприкрытых ресниц замечаю недоумённый сердитый взгляд Алины. Плевать на неё. Удивлена? Ну и что. Я же сказала: сводный.

Замечаю в полутьме улыбку на губах у Копыловой. Спасибо, Лиза, что не осуждаешь.

А потом я натыкаюсь на полный презрения и отвращения взгляд Терентьева. Он стоит в коридоре и смотрит в гостиную, прямо на меня. Наверное, считает меня последней тварью. Я ведь сказала, что просто ухожу. Ни к кому.

Напрягаюсь. Это нужно разрешить, иначе я не смогу пойти дальше. Если, конечно, меня позовут.

— Я на минуту, — шепчу, но Шевцов не отпускает.

— Я сам.

— Лёш, пожалуйста. Дай мне хоть раз решить всё самой. По-взрослому. Я быстро.

Чувствую, как он колеблется. Песня заканчивается, и Алексей отпускает меня. Спасибо. Я действительно ценю это, зная, как он любит решать всё сам.

Захожу в кухню, Терентьев идёт за мной. Наверное, я и правда плохой человек, потому что не чувствую вины.

— Ты лживая сука, Яна, — Саша говорит тихо, но я задыхаюсь от его слов. Не ожидала, что он отреагирует так. Это больно. К тому же, Саша пьян, чего раньше я за ним не замечала.

— Саша, я не планировала так, честно…

— Уже дала ему? Раскинула ноги? — он противно смеётся, я никогда не видела его таким. — Ты же хотела его всё это время. Для своего неподражаемого братца целку берегла до двадцати трёх лет.

— Прекрати! — от его тона, этих ужасных слов становится тошно. Выпитое действительно начинает проситься обратно.

— Может, мне тоже стоило, — парень пошатывается, но вдруг крепко хватает меня за локоть. — стоило отодрать тебя, не спрашивая разрешения? М? Тебе, по ходу, так нравится?

Я со всей силы припечатываю ладонь к перекошенному злобой лицу, сама едва не взвыв от боли. Ладонь горт огнём, но Терентьев перешёл все границы. Пора с этим заканчивать. Вырываюсь и быстро ухожу из кухни под брошенное вслед «шлюха». В коридоре наталкиваюсь на Шевцова, но тот просто отодвигает меня в сторону и идёт на кухню. Нет-нет! Только не это. Как бы мне ни был сейчас противен Саша, я не хочу, чтобы Алексей от него и мокрого места не оставил.

— Лёша!

Эмоции, нервы, алкоголь — всё смешивается и топит мой мозг. Кажется, это была Копылова. Меня обнимают на плечи и увлекают в гостиную. Звуки, голоса, вспышки света, музыка — всё смешивается, а потом я проваливаюсь в липкую темноту.

***

Сложно понять, какое сейчас время суток, но, кажется, день или утро. Потому что солнце нещадно слепит меня прямо сквозь веки. Думаю, судя по ощущения, сегодня мне придётся познать все радости похмелья.

А ещё я ощущаю странный запах. Смутно знакомый, но не мой. Моя подушка не пахнет грейпфрутом. Я распахиваю глаза и резко сажусь, отчего голова и желудок сразу начинают воспитательную работу.

Кровать широкая и намного твёрже моей. Белое в серый ромб постельное бельё. И запах его геля для душа. Знакомые красно-серые тона стильной студии.

Я в квартире у Шевцова. Утром. В его постели. И на мне нет платья… Господи…