35

Звучат тосты и поздравления. Шампанское теплом разлилось внутри, заставляя щёки потеплеть.

— Прекрасно выглядите, Яна, — негромко говорит Антон. — Похорошели со школьных лет.

Наверное, из вежливости он должен со мной общаться, но мне это неприятно. Всплывают воспоминания о том вечере. Ермолаенко почтительно обращается ко мне на вы, но это не скрывает его хищного взгляда.

Понимаю, что Алексей внимательно следит за нашим разговором. Прямо за столом он расстёгивает рукава своей чёрной, идеально выглаженной рубашки и закатывает их до локтей, обнажая тёмные рисунки. Мне тоже жарко. Я устала и хочу освежиться.

— Прошу меня извинить, — встаю, едва дождавшись окончания одного из тостов.

Тороплюсь в ванную на второй этаж. Ту, что в моей комнате. Я уже шесть лет не живу в этом доме, но она всё равно остаётся моей. Иногда я ночую здесь, когда Виктору и маме удаётся уговорить меня остаться на ужин.

Тоже закатываю рукава и открываю кран. Подставляю ладони под холодную воду, набирая в пригоршню, а потом опускаю лицо. Плевать на макияж, потом подправлю. Сквозь журчание воды слышу тихий щелчок. Не успеваю и обернуться, как сзади меня обнимают сильные руки и прижимается к спине сильная грудь. Грейпфрут и кожа — знакомый до боли запах.

Нет уж, Шевцов.

Резко разворачиваюсь в его объятиях и протестующе выставляю ладонь.

— Убери руки, Алексей, — стараюсь, чтобы голос звучал твёрдо.

— Сюда иди, — Шевцов говорит приглушённо, даже как-то угрожающе.

— Нет. Уходи.

— Яна! — он не повышает голос, но от интонации напрягается всё тело.

Я сглатываю. Не собиралась устраивать сцен. Да и смысл? Я не девушка ему.

— Не играй со мной, Алексей, я не кукла, — только бы глаза остались сухими, позора слёз сейчас перед ним я не перенесу.

— В том то и дело, бестолочь, что я никогда не играл с тобой. Никогда. Всегда всё было честно.

— Неделя прошла, — мой голос вот-вот дрогнет. — Неделя, Лёш. Я так не хочу, понимаешь?

— Я же написал тебе, что занят. Это действительно было так. Я приехал за два часа до торжества.

— Но ты же мог сказать мне, хотя бы что-то сообщить?

Я не могу больше. Не понимаю его видения ситуации. Охватываю себя руками и отворачиваюсь. Сейчас хочу остаться одна.

Но Лекс никуда не уходит. Он снова обнимает меня и прижимается губами за ухом. Вдоль всего позвоночника бьёт разряд, а потом растекается тепло.

— Я пиздец как хочу тебя, — жаркий шёпот прямо в ухо сводит с ума. — Чуть с ума за эту неделю не сошёл.

— Нет, Лёша.

— Да.

— Нет, отпусти.

— Да твою ж мать! — я вздрагиваю от стали в голосе, полоснувшей по слуху. — Я правда пытался, Яна. Но с тобой иначе, наверное, нельзя.

Я не успеваю ничего понять, как оказываюсь прижата грудью к прохладному кафелю. Алексей одной рукой сжимает мои запястья над головой, а второй дёргает замок на джинсах.

— Прекрати, Шевцов, я не хочу!

— Да? — его рука ныряет под моё бельё, и я задыхаюсь. — Именно поэтому ты такая влажная? Потому что не хочешь?

Горячий шёпот заставляет кожу на шее покрыться мурашками. Своей ступнёй он подбивает мою и блокирует меня, оставляя стоять с широко расставленными ногами. Отводит бёдра немного назад, всё ещё прижимая запястья к стене. Какая унизительная поза, лишающая даже шанса на сопротивление.

— Поэтому ты целый час изводила меня за столом, улыбаясь Ермолаю? — его руки начинают двигаться у меня в трусиках, заставляя мелко задрожать. — Потому что не хочешь?

Он сильный. Я словно в тисках зажата, а при любой попытке вырваться, он усиливает давление там… Чёртов Шевцов! В джинсах становится слишком жарко, и я изо всех сил пытаюсь сдержать стон, но он прорывается сквозь сжатые зубы хриплым дыханием.

— Так всё ещё не хочешь? — голос обманчиво вкрадчивый, а рука замирает. И вместе с ней замираю и я. Слышу треск — это моя гордость покрывается трещинами, словно мыльный пузырь на морозе, а потом осыпается невесомыми льдинками.

— Хочу… — с губ срывается постыдное признание, и я закрываю глаза.

Алексей ничего не отвечает, он отпускает запястья и кладёт мои ладони на кафель. Спускает джинсы и бельё. Что я творю? Что он со мной делает?

— Стой смирно.

Проталкивается медленно, но загоняет плоть до конца, заставляя всю болезненно сжаться вокруг него. Наказывает. А потом начинает двигаться. Больно же. Больно. Но в то же время хочется ещё. Внутри всё вибрирует, а он двигается бёдрами резче. Специально.

Шевцов перехватывает меня под грудью и выпрямляет, наваливается всем весом, прижимая к стене. А потом продолжает. Зарывается носом в шею и шепчет что-то нечленораздельное, прикусывает зубами плечо. Он словно забывает обо мне, просто движется, толкается резко и глубоко дышит. Напрягает предплечье, что поперёк моей груди. Да так, что не продохнуть, вжимается всем телом, заставляя почувствовать его мужскую силу, силу желания обладать — древнюю, как сам мир. Почти рычит на ухо и резко выходит, кончая на пол.

А у меня ноги не держат. Я кое-как подтягиваю джинсы и оседаю. Горло саднит от глубокого дыхания, между ног всё горит. А Шевцов усмехается. Усмехается!

— Ты плохо себя вела, Яна, — голос севший. — Поэтому осталась без сладкого.

Да чтоб тебя, Шевцов. Борюсь с диким желанием показать средний палец, но даже боюсь представить, что меня за это будет ждать. Поэтому просто прикрываю глаза.

— Ещё раз исчезнешь — сам узнаешь, что значит остаться без сладкого.

Алексей ухмыляется и застёгивает ремень на брюках, помогает мне подняться. Ноги подкашиваются, и мне приходится опереться на стену.

— Иди один, мне нужно в душ.

Лекс.

Затягиваюсь на полные лёгкие. Есть определённый кайф курить на улице, когда холодно. Пальцы пахнут ею, и несмотря на недавний сокрушительный оргазм, я снова её хочу. До безумия, до одури. Да что же это, мать вашу, такое?

— Я смотрю, Лекс, эта девочка и правда тебе дорога.

Какого-то хуя рядом материализуется Ермолай-младший.

— Подглядывал, Антошка?

— Фу. Нет, конечно, — он морщится и тоже закуривает. — Вид твоей голой задницы может нанести мне травму.

— Травму я могу тебе и по-другому организовать.

Вот какого хера этот ублюдок обламывает кайф?

— Знаешь, Алёша, — убью его за Алёшу. — Думаю, я был не прав. Борис твой.

Молчу. Жду условий. А они будут, это же Ермолай.

— Можешь делать с ним всё, что захочешь, — Антон пожимает плечами, а потом выдыхает дым и поворачивается ко мне. — На ринге.

Сукин ты сын.

— Согласен.