27

Я просыпаюсь как от толчка. Терпеть не могу это жуткое ощущение, когда во сне будто падаешь с высоты лицом в землю. Сердце стучит словно с цепи сорвалось, ладони вспотели. Электронные часы на огромном экране плазмы показывают 03:27. Сейчас глубокая ночь. Когда я приехала, и речи не было идти спать в свою комнату. Внутри всё дрожало от напряжения и страха. Чтобы хоть как-то отвлечься, я включила какое-то глупое кино. Наверное, на телевизоре стоит таймер, потому как сейчас он выключен.

В коридорах и на кухне горят ночные светильники, отбрасывая косые полосы света на паркет пола. Тишина давит, душит. Алексей так и не вернулся, потому что из холла на второй этаж можно попасть только через гостиную, и я бы услышала. Вряд ли бы он тихонько крался на цыпочках, боясь разбудить меня.

Не хочу беспокоить маму, но, наверное, придётся. Я в растерянности, не знаю, что делать. А вдруг драка плохо закончилась? Вдруг Алексей в больнице? Или…? Нет! Даже думать страшно. А возможно он просто где-то завис с какой-нибудь красоткой. Например, с той, что так млела в его руках сегодня возле бара. А я тут Виктору в трубку истерить начну. Глупо будет, да и Шевцов по голове за такое не погладит. Мне ещё, думаю, не избежать разговора за то, что произошло.

Горло пересохло, губы спеклись. Надо выпить воды. Я выбираюсь из пледа, в который закуталась как в кокон, и бреду на кухню. Дом красивый, уютный, но находится в нём одной как-то жутко.

Я припадаю прямо к крану. Не принцесса, обойдусь без стакана.

Вода прохладная, она оживляет, наполняет свежестью, и мне становится лучше. Сначала я узнаю запах. И тут прямо на столешнице возле мойки вижу скомканную ткань. Это рубашка Лекса. Он дома. Или был.

Облегчение вздохом вырывается из груди. Он конечно тот ещё засранец, подпортивший мне жизнь, но я рада, что с ним всё в порядке.

Но тут я замечаю на рубашке какие-то пятна. Судорожно схватив её, бью ладонью по выключателю локального света. Пятна красные, уже немного потемневшие. Кровь! И много. Господи, а где же сам Шевцов? Вдруг, ему плохо, а я тут стою и пялюсь на его рубашку.

Я тороплюсь подняться на второй этаж, почти бегу к его комнате. Грудь сдавливает от страха, он противно ворочается внутри, заставляя челюсти сжаться, а дыхание шумно вырываться наружу.

Дверь в комнату Шевцова приоткрыта. Совсем немного, но этого хватает, чтобы в коридор едва отсвечивала слабая полоса серебристого света. С бьющимся сердцем я открываю её шире и, словно вор, проскальзываю в комнату. Я была тут только однажды — в первый день. Хотела подружиться, но Лекс быстро и чётко указал мне на моё место.

Жалюзи открыты, и комнату заливает лунный свет, проникая через высокое окно. Луна сегодня необычайно яркая.

Алексей лежит на кровати лицом в низ, свесив с кровати одну руку. Спина парня размеренно вздымается: Шевцов спит. Он даже постель не расстелил, так и уснул поверх одеяла в одних джинсах.

Всё. Он дома. Жив и здоров, вроде бы. Пьян, если судить по густому запаху алкоголя в комнате. Так чего я стою и смотрю на полуголого сводного брата? На человека, превратившего мою жизнь в кошмар. Но я должна убедиться, что он и правда в порядке, раз уж пришла, что не пострадал. Потому что если судить по рубашке, то всё не так радужно, как кажется.

Я тихо подхожу ближе к спящему парню. Его тёмные волосы разметались, а веки едва заметно подрагивают. Костяшки кистей сбиты в кровь, которая бурой коркой запеклась на коже. Губа припухла. На ней тоже кровь, но всё ещё свежая, не свернувшаяся. Алексей даже во сне не выглядит слабым и беспомощным, как все нормальные люди. Широкие, уже по-мужски крепкие плечи, узкая спина и… дальше не буду смотреть.

Наверное, я сошла с ума, спятила, тронулась умом или отправила адекватность далеко в космос. Но я протягиваю руку и касаюсь кончиком пальца капли крови на губе сводного брата.

Прошла секунда. А потом боль хрустнувшего запястья ослепила и заставила вскрикнуть. Я попыталась выдернуть руку, но попытка оказалась тщетной. Лекс был пьян, а глаза его безумны. И не успела я и ойкнуть, как он дёрнул меня, и в одно мгновение подмял под себя, навалившись всем весом.

Он тяжёлый, от него пахнет алкоголем, смешанным с парфюмом. Едко, пугающе. Мне нечем дышать. Я задыхаюсь, а крик так и застревает в горле, не вырвавшись. Пытаюсь отчаянно бороться, оттолкнуть парня. Но разве это мне под силу? Моё кошачье сопротивление он даже не ощущает.

— Рад, что ты пришла, — хрипит он мне куда-то в шею.

А потом прижимается губами, присасывается к нежной коже, больно кусает, отчего я вскрикиваю.

— Охуенно сегодня пахнешь.

Лекс стаскивает с плеча майку и проводит языком. Страх, боль, унижение — всё смешивается в жуткий коктейль, приправленный каким-то странным жгучим ощущением. Тело будто оголённый электрический провод.

Когда ладонь Шевцова больно сжимает грудь, я зажмуриваюсь и замираю. С ужасом осознаю, что бороться бесполезно. Мы одни в огромном доме, сейчас ночь, а намерения Шевцова вполне прозрачны. Если стану бороться, будет только хуже.

Моё тело каменеет. Пусть так. Я просто сожму зубы и буду терпеть, пока всё не закончится. Пока он меня не отпустит. А что делать завтра — придумаю потом.

Но когда Лекс втискивает своё колено между моими и прижимается бёдрами, я не выдерживаю и выдыхаю:

— Лёша, пожалуйста, — голос срывается, — я не хочу. Не надо, Лёша…

Шевцов вдруг замирает, поднимает затуманенный взгляд, пытаясь разглядеть что-то в моём лице при неверном свете луны. Во взгляде проступает шок.

— Бестолочь? — его голос всё ещё хрипит, но в глазах появляется осознание, и Лекс поднимается на вытянутые руки. — Какого хера ты тут забыла?

— Хотела убедиться, что ты целый и невредимый, — отвечаю тихо, боюсь даже пошевелиться, вдруг он разозлиться и продолжит.

— Чокнутая. Убирайся! — Алексей отстраняется и, не дав мне даже возможности выползти из-под него, сталкивает к кровати.

Я скатываюсь и падаю, неуклюже приземляясь на четвереньки, едва не взвыв от боли в недавно ушибленном колене. А потом едва ли не с низкого старта делаю ноги.

Расстояние до комнаты кажется длинным и непреодолимым. За мной никто не гонится, но всё же стремглав бросаюсь к двери. Момент, когда я судорожно закрываю замок в своей комнате, становится уже регулярным. Но в этот раз получается далеко не с первого раза, потому что руки просто ходуном ходят. До кровати я тоже добираюсь не сразу. Просто оседаю на полу посреди спальни в полной темноте, чувствуя подступающую истерику.

Какого чёрта, Шевцов? Что такого я сделала тебе? За что ты превратил мою мечту жить с матерью в ад?