56

Мне кажется, что проходит вечность, пока я открываю дверь. И всю эту вечность я не дышу, отсчитывая удары сердца. Боюсь поднять на него глаза, боюсь осознать, на что я решаюсь. Это магия, помешательство, но это то, чего так внезапно и отчаянно пожелала моя душа.

Но все же решившись, я словно получаю удар под дых. Потому что вижу в глазах Лекса совсем не то, что ожидала. В них злость и ярость, что переплелись в темный коктейль. Его взгляд обжигает, заставляя почувствовать себя маленькой точкой. Глупой и недалёкой. Я моргаю в непонимании и жду приговора. Может, мне показалось? Может это страсть играет такими переливами?

— Я же сказал, что тебе это не надо.

Кажется, будто слова даются Шевцова с трудом, но он выплёвывает их зло и с презрением. Столь разительная перемена, что задаёшься вопросом: а не показалось ли всё то, что было до этого? Не привиделось ли?

— И мне тоже. Ты просто маленькая глупая дурочка, которая едва не вляпалась.

Слова бьют больнее пощечин, а глаза начинает жечь.

— Сделай одолжение, бестолочь, — забудь. И никогда не вспоминай.

Шевцов разворачивается и через несколько секунд уже хлопает дверью своей комнаты, а я стою как вкопанная. Шок и боль смешиваются в причудливый водоворот, утаскивая меня в пучину отчаяния. Я словно со стороны смотрю, как моя рука закрывает дверь. А потом падаю лицом в подушку и начинаю рыдать. Стыд. Ужас. Непонимание. Почему?

Нет, я не мечтала о нём, даже не помышляла, но как можно быть таким жестоким, чтобы в один час поднять до облаков, а потом сбросить вниз без парашюта. А что если бы зашло дальше? А ведь я решилась! Я впустила в душу по одному короткому стуку. Дура. Бестолочь!

Утром встала с постели разбитая. Даже подумалось, что снова наведалась простуда, но вроде бы нет. Просто шок от вчерашнего измотал тело и душу. Как теперь смотреть Алексею в глаза? Как вести себя с ним и не вспоминать касания его нежных губ к моим? Это ведь были не просто поцелуи. Они вывернули мне душу всего за несколько минут, наполнив глупым осознанием того, что я влюбилась по уши в того, кто превратил мою жизнь в ад.

Но вечно сидеть в комнате невозможно, и к обеду пришлось выйти. Мама хлопотала по кухне, видимо, отпустив Людмилу в выходной.

— Ягодка, привет, как спала? — голос матери звучит взволновано.

— Нормально.

— Алексея оставили в больнице. Виктор поехал к нему, врач сказал, что всё серьезнее, чем нам вчера показалось. Может, ты расскажешь, что всё-таки случилось?

— Мам, я точно не знаю. Какие-то парни подошли и о чем-то говорили с Лёшей, а потом началась драка. Они грубили и говорили гадости.

— Ладно, — мама вздыхает, — разберемся потом. Бери вафли к чаю.

У Шевцова оказалось сотрясение, трещина лицевой кости и перелом двух рёбер. В больнице его подержали больше недели, а потом отец по совету тренера из клуба, отправил сына в восстановительный центр для спортсменов. Мама говорила, что место это недешевое, но так к майским соревнованиям можно быть уверенными, что Шевцов-младший будет в форме.

Потом начались весенние каникулы, и я уехала к тёте Соне. Все это время я запрещала себе думать о Шевцове, посвящая всё время учёбе. Но именно поездка в родной городок расставила все точки над и в моей голове.

Я ужасно была рада встрече со старыми друзьями. Мы гуляли едва ли не до середины ночи, опьянённые ароматом вступившей в полную силу весны.

Днём корпели над подготовкой к ЕГЭ, а вечером снова встречались на лавочке в парке. Ребята приносили портативную колонку, включали хиты этой весны, кто-то пил пиво, и всем нам было очень весело. Я отдыхала душой, проводя время со своими друзьями.

Но на третий вечер приехал от родственников Сашка Терентьев. Мне было неловко после нашей последней встречи, когда он столкнулся с Шевцовым. Я попыталась извиниться, но Саша сказал «Проехали», и вечер потёк дальше. И вот после бутылки пива он как-то незаметно для меня самой всё время стал оказываться рядом. А потом и вовсе закинул мне руку на плечо.

И если с полгода назад я бы почувствовала себя самой счастливой на свете, то сейчас это вызвало такое отторжение, что по всему телу прокатилась дрожь. Это было настолько неприятно, что я едва сдержала себя, чтобы резко не отшатнуться. Мягко высвободилась, на что получила недоуменный взгляд бывшего одноклассника.

— Что случилось? — Сашка спросил удивлённо, будто млеть от его объятий — для меня само собой разумеющееся.

— Ничего, просто…

Ты не он.

Это прогремело у меня в голове, раскрыв истину мне самой. Вот, чьи руки, я хочу, чтобы меня обнимали. Чьи руки касались. И не только руки…

Захотелось взвыть от безысходности. Если раньше я списывала всё на уязвленную гордость, на привлекательность Лекса, то сейчас чётко поняла, что влюбилась в сводного брата. В того самого, что ненавидит и презирает меня. В того, что позволил прикоснуться к себе открытому и настоящему, а потом жестоко захлопнул эту дверь перед носом, так и не пояснив, чем же я недостойна.

Домой я уехала через три дня, но в тот вечер гуляла с друзьями в последний раз. Алёнка приходила ко мне, пытаясь выведать, что же произошло, но я так и не смогла перед ней открыться. Мне было стыдно. Стыдно сказать, что я по уши утонула в своём сводном брате, на которого в горьких слезах неоднократно жаловалась.

Едва переступив порог своего нового дома, я поняла, что Алексей вернулся. Его голос доносился из кухни, а у меня немели ноги. Но я же не могу просто взять и уйти к себе. Нужно поздороваться с Виктором. Он прекрасный отчим — добрый и внимательный, он любит маму.

— Привет, — здороваюсь сразу со всеми, пытаясь быть милой и приветливой, но внутри начинает скручиваться узел.

— Здравствуй, Янка, — лучится доброй улыбкой Виктор. — Рады видеть тебя. Теперь все, наконец, дома.

Отчим приобнимает меня и целует в макушку. Тёплый отеческий жест. А вот Шевцов-младший ограничивается лишь кивком и холодным взглядом.

Виктор усаживает нас с мамой за стол и сам ставит чашки с горячим чаем, ближе подвигает тарелку с пирогами. По закону вежливости я, наверное, должна спросить у Алексея, как он себя чувствует, но язык просто присох к нёбу и омертвел. Я даже глаза на него поднять не могу, и просто пялюсь на крепкие мужские запястья, одно из которых перетянуто красным шнурком. Длинные пальцы небрежно обхватывают кружку, а у меня в памяти всплывает, как судорожно они сжимались на моей спине, сминая одежду. Щёки начинают гореть от воспоминаний тех недолгих минут, а в груди разверзается пропасть. Почему? Почему я должна была влюбиться в этого чёрствого и бездушного парня? Такого идеального внешне и такого непонятного внутри?

Вопросы без ответов. Хочу к себе, хочу сбежать и не видеть его. Осталось потерпеть всего ничего — одну четверть. И я уеду, постараюсь выбросить из головы того, кто причиняет боль одним только своим присутствием.

Но потерпеть одну четверть оказалось не так просто. Не одну четверть, а целую четверть! Я не думала, что можно так страдать из-за безответных чувств. Саша Терентьев теперь казался мелочью, глупой, не заслуживающей внимания, мечтой. Да и не мечтой вовсе, а так…

Дома с Лексом мы почти не пересекались, а вот в школе… Постоянная дрожь внутри, бесконечное ожидание его презрительного взгляда или его улыбки, адресованной не мне. Иногда я оборачивалась и ловила на себе его взгляды. И тогда всё становилось ещё хуже: уши закладывало ватой, а в горле становился ком. И не дай Бог в этот момент мне было оказаться у доски.

И самое печальное, что я не могла этим ни с кем поделиться. Единственная, кто мог бы понять — Аня, но она была полностью погружена в предстоящие экзамены и поступление. Да и сама зациклилась на каки-то семейных проблемах. А каких именно, я — просто ужасная подруга, даже не поинтересовалась, погружённая в свои мысли. Постоянно твердила себе, что тоже должна быть озабоченна именно экзаменами, но сердце шептало другое, постоянно отвлекая.

Так пролетел апрель, подошёл к концу май. Отзвенел Последний звонок, сообщая о том, что за парты мы в школе больше не сядем. И начались экзамены. Мама пыталась кормить меня витаминами и БАДами, улучшающими мозговую деятельность, списывая мою апатию на стресс от экзаменов. А ещё началась подготовка к выпускному. Почти каждый день, кроме тех, в которые проводились обязательные экзамены. На этих репетициях мы пели песни, говорили заученные проникновенные слова, а также разучивали вальс. И последнее было самым сложным. Наш классный руководитель распределил пары как посчитал нужным. Мне достался Максим Ларинцев, и я была этому безумно рада. Мало того, что вести в танце, как некоторым одноклассницам, мне не пришлось, так и ещё любой косяк в шагах будет незаметен, потому что такой уверенный партнёр придержит, где надо.

Но трудность состояла в тех нескольких шагах и легкой летящей поддержке, когда мы по рисунку танца менялись партнёрами. Тут моим партнёром оказывался Шевцов. Это было волнительно и ужасно одновременно.

Мои ноги тот час же деревенели, а в спине словно появлялся кол. Ладони противно потели, отчего было жутко стыдно. Я старалась не смотреть на него, но в поддержке нужно было упираться руками в плечи партнёра, и тут уж голову не вывернешь и на ноги не посмотришь.

В одну из репетиций я даже услышала обидное:

— Блин, бестолочь, оставь завтра дома ласты и надень ноги.

Сдержать слёзы было очень трудно, но я справилась. Разозлилась сама на себя. Как можно быть такой бесхребетной дурой? Почему я не могу выдать в ответ что-то эдакое язвительное. Ему, наверное, неприятно со мной танцевать, даже вон челюсти сжимает от отвращения каждый раз, когда прикасается ко мне. (3303c)

Но ответ я знала, почему каждый раз проглатываю язык, засовываю его поглубже. Потому что это мой сводный брат. И не будь я влюблена в него, всё равно бы смолчала.

***

И вот настал день икс. Экзамены сданы успешно, результаты зачисления ждать ещё месяц. Мама счастлива. Она без умолку щебечет, восторженно расправляя складки моего дорогущего платья цвета шампанского. А что я? Я сморю в зеркало, пытаясь найти в отражении прекрасной девушки хоть намёк на радость. Вчера в Инсте школы прошёл слух, что Шевцов и Ряполова снова вместе. И сегодня весь выпускной вечер я буду наблюдать это и раз за разом сгорать изнутри.