Глава 6

Обед подошёл к концу. Эдвард отложил приборы, промокнул губы салфеткой и бросил на Агнес один из тех коротких супружеских взглядов, смысл которых понятен без слов и не нуждается в толковании. Агнес поднялась из-за стола без малейшей заминки.

— Мэри, не составите ли мне компанию? — мягко произнесла она, обращаясь к моей спутнице. — Я хотела показать вам розарий. В этом июне он особенно хорош, а солнце как раз перестало нещадно палить.

Мэри вопросительно взглянула на меня. Я едва заметно наклонила голову, и она поднялась вслед за хозяйкой. Вскоре их голоса, приглушенные и мелодичные, растаяли в коридоре, затем донесся сухой хлопок двери, ведущей на террасу, и в доме воцарилась полуденная тишина, какая бывает в старых поместьях летом: когда шмели затихают в густой траве, а сам воздух, кажется, застывает в золотистом мареве.

Эдвард поднялся, коротким привычным жестом одернул жилет и кивком указал на дверь.

— Пройдем в кабинет, Катрин.

Кабинет отца за три года не изменился ни на йоту. Те же темные дубовые полки, уходящие под самый потолок, тот же неистребимый дух крепкого табака и старой кожи, впитавшийся в панели за десятилетия. Тяжелый письменный стол у окна всё так же хранил следы чернильных пятен там, где Морган-старший некогда размашисто подписывал договоры, пока соседи-сквайры прочили ему разорение.

Солнечный прямоугольник лежал на ковре, медленно ползя к стене. Эдвард занял отцовское кресло, занял естественно, по праву хозяина и указал мне на стул напротив.

— Стоит ли послать за матерью? — осведомился он, изучая меня взглядом. — Она в добром здравии и будет рада твоему визиту.

— Боюсь, в этом нет необходимости, брат, — ответила я, устраиваясь поудобнее. — Мое пребывание здесь будет кратким. Я намерена отбыть завтра же, сразу после того, как тело виконта будет предано земле.

Брат удивленно приподнял бровь, и в этом жесте я внезапно увидела покойного отца.

— Зачем такая поспешность, Катрин? Позволь приличиям взять свое, побудь в родном доме хотя бы несколько дней. Мать истосковалась по вестям.

— Дела не терпят отлагательств, Эдвард, — произнесла я спокойно, глядя ему прямо в глаза. — У меня контракт с Интендантством Адмиралтейства. Мы поставляем на флот провизию, заготовленную по новой технологии. Меня ждут в Лондоне, и задержка может стоить мне репутации.

Несколько секунд он молчал, разглядывая меня с глубоким недоумением, с каким смотрят на привычный предмет, вдруг обнаруживший в себе скрытый механизм.

— Адмиралтейство? Контракты? — повторил он наконец, и в его голосе послышалась тень иронии. — Катрин, прежде ты не выказывала склонности к коммерции. Ты всегда предпочитала романы и тишину библиотеки.

— Именно книги и привели меня к этому поприщу, — я позволила себе легкую улыбку. — Помнишь, отец брал нас на ярмарку в Тонбридж? Пока ты с братьями Холлами состязался в верховой езде, я проводила часы у лавки букиниста. Там мне в руки попал архив покойного химика Иоганна Мюллера из Гёттингена. Он описывал методы сохранения продуктов. Я прочла, запомнила… а когда жизнь потребовала решительных действий, сумела применить эти знания.

— Ты читаешь на языке немцев? — он подался вперед, не скрывая изумления.

— Ты забываешь, Эдвард, что когда господин Кранц давал тебе уроки, я неизменно сидела в углу с рукоделием. Ты полагал, что я витаю в облаках, а я слушала. Оказывается, женское любопытство иногда приносит плоды.

Эдвард хмыкнул и отвел взгляд к окну. Там, в глубине сада, меж изумрудных теней яблонь, мелькало светлое платье Агнес. Я же незаметно выдохнула, чувствуя, как ослабевает невидимый обруч, стягивавший грудь с самого рассвета. Легенда легла на благодатную почву: брат принял ее, потому что она была удобной, понятной и вполне могла сойти за правду, если не задавать лишних вопросов.

— Положим, это так, — произнес он наконец, принимаясь медленно перекладывать костяной нож для писем, словно выравнивая его по невидимой линейке. — Раз уж ты обрела столь… специфические знакомства в Адмиралтействе, у меня есть к тебе разговор, не терпящий отлагательств. Я наводил справки относительно поставок пеньковых канатов для нужд флота. Наша мануфактура справилась бы, оборудование позволяет, да и сырье найдём, но без нужного человека в ведомстве в списки поставщиков не пробиться.

— Как только вернусь в Лондон, переговорю с Бейтсом, — ответила я. — Это интендант, с которым я работаю. Думаю, он не откажет, у меня есть что ему предложить.

Брат прищурился, мерно постукивая пальцем по зеленому сукну столешницы. В этом кабинете, пропитанном запахом отцовского табака, его подозрительность казалась почти осязаемой.

— Позволь полюбопытствовать, Катрин, каким образом ты вообще пересеклась с людьми такого склада? Адмиралы, интенданты… это не те круги, где ищут утешения после семейных драм.

— Обыкновенная случайность, Эдвард, — я растянула губы в чуть утомленной улыбке, — Леди Уилкс была столь любезна, что ввела меня в свет. А там… признаюсь, я нарушила приличия и влезла в мужской разговор. Адмирал Грей сетовал на провиант, утверждая, что солонина гниет, а сухари превращаются в труху еще до того, как эскадра выйдет в Ла-Манш. Мои сведения о сушеном мясе, способном храниться без рассола до года, пришлись как нельзя кстати.

Я помедлила, глядя на солнечный луч, в котором плясали пылинки и подумала, что легенда получилась вполне правдоподобной, рассказывать о моём знакомстве с лордом Бентли сейчас было бы некстати.

— Знаешь, брат, после того как я покинула Роксбери-холл, я стала весьма смелой.

Эдвард побарабанил пальцами по столу. Желваки на его скулах заходили, он явно «жевал» какую-то колкую реплику, решая, стоит ли выпускать ее на свободу.

— Я заметил, что ты изменилась, — пробурчал он всё же. — И весьма значительно. Твой тон… в нем появилось нечто отцовское. — Он помолчал, а затем резко поднял глаза. — Однако откуда средства, Катрин? Содержать дом на Кинг-стрит, нанимать охрану, выезжать в свет — это не дёшево, даже если жить скромно.

— Неловко признаться, — я сказала это ровно, без интонации раскаяния, — но деньги я взяла из сейфа Колина. Он растратил всё моё приданое на любовницу, так что назову это компенсацией, а не кражей.

Брат поджал губы. В его кодексе чести растрата женского приданого была грехом, который оправдывал ответный удар, даже если тот формально нарушал букву закона.

— Почему ты не пришла ко мне? — проговорил он после долгой паузы, и в его голосе впервые мелькнуло нечто похожее на затаенную обиду. — Я бы нашел способ вразумить его. Нашел бы управу, подобающую джентльмену.

Я посмотрела на него в упор.

— Мы мало общались в последние годы, Эдвард. Я опасалась, что ты сочтешь мои жалобы «дамским капризом» и примешь его сторону. Впрочем, так и случилось, вспомни письмо, которое ты отправил судье, заверяя его в благонравии моего мужа.

Он поморщился, словно от резкого света.

— Матушка убедила меня, что ты пребываешь в некоем… нервическом расстройстве, — произнес он, глядя куда-то мимо меня. — Твердила, что Колин — человек достойный, что в семье тебе будет лучше, под присмотром. Я не стал вникать. — Пауза затянулась, нарушаемая лишь далеким криком птицы в саду. — Это была ошибка.

Три слова, брошенные без украшений. Для Эдварда Моргана это было равносильно публичному покаянию на площади в Тонбридже.

Обида, конечно, никуда не делась, она просто улеглась на дно, как осадок в бутылке старого порта. Я молчала ровно столько, сколько требовал этикет, чтобы это молчание не сочли ни прощением, ни продолжением ссоры.

— Когда гнев прошел, — сказала я наконец, — я вспомнила слова отца. Он говорил, что ты наделен редким благоразумием и не станешь рисковать семейным делом ради пустяков. Я верю, что ты поступил так, как считал правильным в тот момент. Для блага семьи, как ты его понимал.

Эдвард принял это без слов — коротким кивком, давая понять, что тема исчерпана навсегда. Тем же самым движением, которым наш отец некогда закрывал гроссбухи, подводя итог года.

— Не то что мой покойный муж, — продолжила я, переводя тему нашей беседы в нужное мне русло, — который промотал всё, что имел, и всё, что было моим. Новый наследник майората, судя по тому, что я успела узнать, немногим лучше. Хотя, признаться, я мало знаю историю той ветви Сандерсов. Его отец, если я не ошибаюсь, украл у отца Колина некую сумму, прежде чем покинуть Англию?

Эдвард откинулся на спинку кресла и скрестил руки на груди — жест, означавший, что сейчас он будет говорить долго и основательно, как всегда, когда предмет разговора ему хорошо известен.

— Не совсем так, — произнёс он, и в голосе его проступило то удовольствие, с каким люди берутся за историю, которую давно хотели рассказать. — Отец Колина не взял чужого, он просто не отдал то, что принадлежало младшему брату по справедливости, хотя и не по закону. Их отец, старый лорд Сандерс, имел двух сыновей от двух жён. Первая, мать Колина-старшего, принесла в дом хорошее приданое и умерла, когда мальчику было лет семь. Лорд женился повторно на леди Берстан, та была из знатного рода, но небогатого, и к сыну от второго брака отец был весьма холоден. Говорили, что он и имени его лишний раз не называл.

Эдвард потянулся к графину с водой, наполнил стакан и продолжил, не торопясь:

— Наш отец был знаком со старым лордом ещё по делам канальной компании. Рассказывал, что когда младший сын уезжал, а уехал он в Америку лет тридцать с лишним назад, то поклялся вернуться и забрать то, что ему причиталось. Каждому в той компании сказал это отдельно, будто хотел свидетелей. — Он поставил стакан. — Но так и не вернулся. То ли забыл, то ли решил, что Новый Свет ему больше по душе.

— А что именно ему причиталось? — спросила я, хотя уже догадывалась.

— Семейные деньги. Мать первого сына принесла в дом капитал, который по всем разумным правилам должен был делиться между детьми поровну. Но лорд Сандерс иначе понимал слово «поровну» применительно к детям от разных матерей. Старший получил всё. Младший — письмо с пожеланием удачи в новых землях. — Эдвард чуть пожал плечами. — Впрочем, обиды сыновей на отцов — дело обычное. То, что он уехал и разбогател там, говорит о том, что человек не пропал.

Я слушала, не перебивая и глядя в окно, где солнечный прямоугольник на полу незаметно сместился ещё на дюйм. Возможно, эту ненависть он взрастил в своём сыне Генри — передал как семейный долг, как обещание, данное при свидетелях и не выполненное. И вот сын явился, чтобы выполнить его за отца. Но это была только мысль, и я оставила её при себе до того момента, когда она понадобится.

— Эдвард, — сказала я, выждав паузу, — помимо кончины Колина, до тебя, верно, дошли слухи и о прочем?

Брат чуть сдвинул брови.

— Дошли, — произнёс он после секундного молчания. В голосе появилась сухость, за которой у Морганов всегда скрывался разговор, которого хотелось бы избежать. — В газетах не поскупились на подробности. И соседи, разумеется, не преминули их обсудить.

— Тогда ты знаешь, что меня задержали по подозрению в причастности к смерти мужа. И что ночь я провела в Ньюгейте.

Эдвард не отвёл взгляда, но что-то в его лице переменилось, едва уловимо, как у человека, который ждал этого признания и всё равно оказался к нему не готов.

— Меня освободили наутро, — продолжила я. — Дознание установило, что Колин был нетрезв и упал, ударившись затылком о край стола. Несчастный случай. Но домыслы…

— Да, увы, эта тема в Кенте будет занимать умы ещё долго, — недовольно проговорил брат. Он помедлил, глядя на свои руки на столе. — И всё по вине Лидии, которая возомнила, что Колин её любит, и не нашла ничего лучше, как опозорить собственное имя.

— Уверена, о нашей семье вскоре заговорят в ином ключе, — ответила я, — когда узнают, что Морганы содействуют стране в победе над Наполеоном.

Эдвард коротко кивнул и встал, давая понять, что тяжелая тема исчерпана.

— Было бы желательно. — Он указал на дверь. — Идём, покажу тебе оранжерею. Агнес просила восстановить — дело затратное, но чего не сделаешь ради мира в доме.

В гостиной мы застали Агнес и Мэри, склонившихся над раскрытым томом на диване. Агнес что-то поясняла вполголоса, водя пальцем по странице, а Мэри слушала с выражением сосредоточенного удовольствия, которое я уже научилась в ней узнавать. Напряжение, едва уловимое за обедом, когда Агнес взглядом хозяйки ещё прикидывала, как принять мою спутницу, бесследно исчезло. Они сидели как две дамы, нашедшие общую тему, и этого было достаточно.

— Мэри, — окликнула я. — Возьми карету и Миллера, поезжай к матери. После ужина я буду ждать тебя здесь.

Мэри подняла голову, закрыла книгу и поднялась — спокойно, без суеты, с той сдержанной уверенностью, которая появилась в ней за последние недели. Агнес проводила её взглядом и, когда за Мэри закрылась дверь, обернулась ко мне.

— Какая разумная особа, — заметила она без тени снисходительности, просто констатируя факт.

— Да, — согласилась я.

Эдвард кашлянул, напоминая, что оранжерея ждёт, и мы вышли через террасу в сад. Постройка была основательной — светлая, просторная, с высокими рамами и чугунными опорами, ещё пахнущими свежей краской. Я прошлась вдоль стеллажей, касаясь ящиков с рассадой. Постройка была хороша, но северная стена меня беспокоила, рамы там были тоньше, и в январе, когда ветер идёт с моря, этого могло не хватить. Мистер Хатч со своими торфяными жаровнями был бы здесь кстати. Но давать советы сейчас было не время, брат и так глядел на меня с осторожным любопытством, с каким смотрят на человека, внезапно оказавшегося куда проницательнее, чем от него ожидали.

К ужину мы вернулись в дом. Агнес велела накрыть в малой столовой — по-семейному, без лишних церемоний. На столе была холодная баранина, овощи из собственного огорода, хлеб и кувшин с элем для Эдварда; нам же подали лимонную воду. Свечи горели низко, за окном в сумерках стрекотали кузнечики, и весь этот немудрёный уют действовал на меня успокаивающе, как припарка на старую рану.

— Расскажи о Лондоне, Катрин, — попросила Агнес, разливая воду по бокалам. — Ты ведь бываешь в свете?

— Бываю, — ответила я. — Несколько недель назад имела честь присутствовать на приёме у леди Джерси.

Агнес округлила глаза и замерла с графином в руке.

— У самой леди Джерси? — переспросила она почти шёпотом, словно это имя требовало особой осторожности. — Говорят, она принимает лишь тех, кого сама сочтет достойными. И что её бал — это…

— Испытание, — подсказала я. — Примерно так. Но я его выдержала.

— И кто же там был? — Агнес подалась вперёд, уже не скрывая живого любопытства.

— Графиня Уэстморленд. Леди Мельбурн. Его Высочество герцог Кларенс, — я перечисляла эти имена так ровно, будто речь шла о соседях по приходу.

Эдвард, до того молча занимавшийся бараниной, поднял голову. Агнес смотрела на меня с выражением человека, пытающегося совместить два несовместимых образа: прежнюю Катрин, тихую жену соседа-виконта, и ту Катрин, что ужинает в компании принцев крови и адмиралов.

— И каковы они в жизни? — осведомилась Агнес. — Шепчутся, что леди Мельбурн невыносимо остра на язык.

— Весьма остра, — подтвердила я. — Но при том на редкость справедлива. Это сочетание встречается нечасто.

— А платья? — не удержалась Агнес. — В Лондоне сейчас носят что-то особенное? У нас здесь всё доходит с опозданием на целый сезон, а модные журналы стоят целое состояние…

— Муслин по-прежнему в чести, — сказала я, — но теперь предпочитают более плотный, не тот прозрачный шифон, что шел два года назад. Рукава стали чуть пышнее у плеча, а линию лифа подняли ещё выше. — Я мельком взглянула на её наряд. — Твой фасон, кстати, вполне отвечает нынешним вкусам. Разве что пояс следовало бы поднять на дюйм.

Агнес просияла так, словно я вручила ей высшую награду. Эдвард же, отодвинув пустую кружку, вернул беседу в более привычное для него русло.

— Говорят, на континенте вновь неспокойно, — произнёс он. — Что слышно в столице? Скоро ли наступит конец этой распре?

— В Лондоне об этом спорят на каждом приёме, — ответила я, — и всякий раз на разный лад. Одни уверяют, что Бонапарт выдохнется к зиме. Другие полагают, что он лишь входит во вкус. Адмирал Грей, во всяком случае, смотрит в будущее без лишнего оптимизма.

Эдвард кивнул, слуги принялись убирать со стола, и разговор сам собой иссяк, уступив место негромкой домашней тишине, которая бывает после ужина, когда говорить уже не о чем, а расходиться ещё не хочется…

Как и ожидалось, соседи явились около семи вечера. Без приглашения, разумеется, в Кенте не существует понятия «слишком рано» или «не вовремя», если в округе происходит нечто, заслуживающее подробного разбора.

Визитеров было трое. Миссис Партридж — вдова в темно-лиловом, с лицом, на котором соболезнование и любопытство вели борьбу с явным перевесом последнего. Она говорила о кончине Колина искренне убеждённой, считая, что чужое несчастье требует детального обсуждения исключительно из христианской заботы о ближнем.

Рядом замерла её дочь — барышня лет двадцати с постоянно приоткрытым ртом и манерой глядеть в точку чуть выше головы собеседника. Она безмолвствовала весь визит, зато пила чай с такой пугающей сосредоточенностью, будто это было главным делом её жизни. Третьим явился мистер Хатч, сквайр из соседнего имения, пожилой и краснолицый. От его добродушного интереса не было ни вреда, ни пользы; он просто присутствовал, заполняя пространство запахом табака и сырой шерсти от своих неизменных высоких сапог.

Говорили они всё надлежащее. Соболезновали. Осведомлялись о здоровье маменьки. Упоминали переменчивую погоду. Я отвечала столь же надлежаще — благодарила, едва заметно улыбалась, сетовала на лондонскую жару, от которой в июне не спасает даже ветер с Темзы. Это был ритуал, отточенный поколениями: выверенные фразы, правильные паузы — всё на своих местах, как начищенное серебро на скатерти.

Наконец миссис Партридж сочла прелюдию оконченной. Она чуть подалась вперед, и в её голосе сочувствие зазвенело, как фальшивая монета:

— Говорят, дорогая, вам довелось оказаться в весьма… стесненных обстоятельствах. Мы все так сокрушались. Подумать только, какое испытание для нервов!

— Вы чрезвычайно добры, — ответила я, неспешно поднимая чашку.

— Ньюгейт, — вздохнула она, театрально опуская глаза. — Это, должно быть, было невыносимо. Такое ужасное место. Столько грубости, столько… падения.

— Отвратительное место, — согласилась я с той же интонацией, с какой подтверждают прогноз о дожде. — Камень стен остается холодным даже в середине июня. Крайне неуютно.

Миссис Партридж моргнула. Она явно ожидала иного: растерянности, слез или той нервической торопливости, с какой люди оправдываются, когда им нестерпимо стыдно. Дочь её на секунду оторвалась от чая. Мистер Хатч добродушно крякнул в кулак.

— Но всё это в прошлом, — добавила я прежде, чем вдова успела развить тему. — Дознание завершено, магистрат вынес единственно верное решение. — Я улыбнулась без тени театральности, лишь для того, чтобы дать понять: на этом обсуждение окончено.

Миссис Партридж предприняла еще одну попытку, пробормотав нечто о «столь внезапном уходе» и «цвете лет», но я лишь заметила, что Колин отошел быстро и без мучений, в чем видится несомненная милость небес. И тут же перевела разговор на оранжерею Эдварда, осведомившись у мистера Хатча, не посоветует ли он чего дельного насчет торфяных жаровен.

Сквайр немедленно оживился. Стеклянные постройки и способы их отопления были его страстью, куда более сильной, чем чужие семейные драмы. Пока он излагал свои соображения, барышня Партридж снова уставилась в чашку, а её мать, осознав, что добыча ускользнула, переключилась на новости о дочери местного викария, которая выскочила замуж за лейтенанта с весьма скромными видами на будущее.

До самого конца визита я держала улыбку так, как держат нечто тяжелое — обеими руками, не позволяя себе показать ни тени усилия.

Когда они, наконец, откланялись, Агнес проводила их до дверей и вернулась с выражением совершенной безмятежности на лице. Она либо действительно ничего не заметила, либо, что вероятнее, заметила всё и деликатно предпочла хранить молчание. Я подозревала второе.

Около девяти, когда Агнес уже разливала вечерний чай, а Эдвард дремал в кресле с газетой на коленях, в прихожей послышались шаги. Мэри вошла в гостиную — причёска чуть растрепалась, глаза покраснели, но улыбка не сходила с лица всё время, пока она кланялась хозяевам и отвечала на вопросы Агнес о дороге.

В начале одиннадцатого мы пожелали Эдварду и Агнес доброй ночи и поднялись в восточное крыло. В моей комнате уже горела свеча, горничная позаботилась об этом заранее. Мэри прикрыла дверь и опустилась на стул у окна, сложив руки на коленях.

— Ну? — спросила я, присаживаясь на край постели.

— Мама плакала. Почти сразу, как только увидела меня. Я поначалу испугалась, что расстроила её чем-то, но нет. А она твердила, что смотрит и не узнаёт: платье, манеры… а ещё она была поражена, когда узнала, что я читать умею и в Лондоне живу… ем как госпожа. — Мэри помолчала, подбирая слова. — Сказала, что никогда бы не помыслила увидеть меня такой.

— Она гордится тобой, — мягко произнесла я.

— Когда мама развернула подарки… она долго гладила шёлк и снова принялась плакать. Шляпку всё примеряла и не снимала, пока я не засобиралась уходить. — Уголки губ у Мэри дрогнули.

Она замолчала, и в комнате стало совсем тихо, только свеча потрескивала да где-то в темноте за окном кричала ночная птица.

— Я отдала ей два фунта, — произнесла Мэри, чуть опустив голову. — Те, что накопила с жалованья. Маме они нужнее… Она просила передать вам, что будет молиться за вас. Каждый божий день.

— Мэри… — сказала я, — я помню добро и ценю преданность. Без твоей помощи я бы не покинула Роксбери-холл, и мне пришлось бы трудно одной в Лондоне в те первые недели. Это не та вещь, о которой забывают.

Мэри ничего не ответила. Только моргнула, шмыгнув носом, и отвела взгляд к окну.

— Ступайте спать, Мэри, — проговорила я. — Завтра будет трудный день.

Она взяла свечу и вышла в гардеробную.

Я не торопясь привела себя в порядок и легла, с тихим облегчением вытянувшись во весь рост на прохладных простынях. И прежде чем я успела додумать хоть одну из мыслей, я мгновенно отключилась.