Глава 12

— Мистер Брама изволит находиться в литейной, — пробормотал старший подмастерье, с замешательством взирая на мой дорожный редингот. — Я сию минуту… я извещу его, миледи, — добавил он после секундного колебания и поспешно скрылся за дверью.

Я положила папку с чертежами на край длинного верстака, заваленного латунными стружками, обрезками кованой меди и рулонами плотной плотничьей бумаги, и огляделась. Цех был обширным, сумрачным и наполненным железным гулом. Работники у горнов и токарных станков усердно делали вид, будто поглощены своим ремеслом, однако я замечала их косые, полные изумления взгляды. Оно и неудивительно: благовоспитанные дамы обыкновенно не посещают мастерские в Саутуорке.

— Леди Хавершем, — раздался за моей спиной низкий голос.

Мистер Брама появился совершенно бесшумно, несмотря на свою грузную фигуру. Это был джентльмен лет пятидесяти с небольшим, в фартуке из толстой воловьей кожи поверх костюма из добротного сукна. Его широкие ладони хранили следы въевшейся окалины, а цепкий, проницательный взгляд сразу же, безо всяких церемоний, обратился к моей папке.

— Та самая почтенная заказчица, что потребовала клапаны двойной толщины против наших обычных патентов. Признаться, я полагал, что в присланных мне предписаниях крылась ошибка переписчика.

— Ошибки не было, мистер Брама.

— И что же угодно вашему сиятельству? — спросил он со сдержанной прямотой, в которой не было ни капли светского заискивания.

— Пресс, мистер Брама. Мне необходимо извлекать сок из растительной массы — волокнистой, плотной и уложенной пластами. Извлекать в больших объемах и без промедления.

Мастер слегка прищурился.

— Хм… и вы прибыли без сопровождения вашего супруга или поверенного?

— Как видите, — ответила я с улыбкой и, предупреждая его дальнейшие сомнения, раскрыла папку. — Здесь содержатся первоначальные наброски. Если у вас возникнут вопросы, я готова дать по ним объяснения.

Брама молча, с легким пренебрежением мастера к дилетантским художествам, принял листы и принялся неторопливо перелистывать их; его густые брови то взлетали вверх, то сурово сходились к переносице. Дважды он подносил бумагу к самому лицу, точно не доверяя собственным глазам. Наконец он поднял на меня взгляд:

— Принцип действия этой машины вам понятен, графиня?

— Вполне, мистер Брама. Жидкость практически не поддается сжатию. Малый поршень оказывает давление на воду, и это усилие передается на большой цилиндр, возрастая пропорционально разнице в площади их сечения. Вы прикладываете к рычагу силу человеческой руки, а на выходе получаете мощь, способную расплющить пушечное ядро.

Брама посмотрел на меня совершенно иначе. С его лица исчезло снисходительное удивление, с каким мужчины его круга обычно слушают дам, рассуждающих о вещах умозрительных. Теперь он глядел на меня как на человека, с которым имеет смысл вести дела.

— Немногие из моих заказчиков в Сити способны изложить это столь ясно, миледи, и уж подавно — ни одна из знакомых мне леди. Кто обучил вас?

— Я много читаю, мистер Брама. К тому же мой управляющий в Норфолке не терпит невежества в делах.

— Передайте вашему управляющему, что ему редкостно повезло с хозяйкой, — мастер сделал шаг вдоль верстака. — Что ж… сама по себе подъемная сила меня не заботит. Я дам вам такое давление, какое пожелаете, — оно раздавит наковальню, если потребуется. Меня беспокоит ваш материал. Влажный, волокнистый, уложенный пластами… Куда должен уходить сок? Намерены ли вы собирать его самотеком или удерживать под давлением?

— Самотеком. Поддон с глубоким желобом, откуда сок стекает в приемный чан, а сухой жмых остается в коробе.

— В таком случае короб должен быть в мелких отверстиях, из листовой меди и со съемным дном, — заговорил он быстрее, уже размышляя вслух и чертя пальцем в воздухе линии. — Нажимная плита сверху, поршень снизу. Но если масса излишне влажная, она станет вылезать по краям прежде, чем отдаст всю жидкость. Вам пригодится не одна цельная плита, а стопа решетчатых рам с суконными салфетками между слоями — по сходству с тем, как жмут масло из льняного семени. Тогда сок пойдет со всех сторон разом.

Я с трудом удержала торжествующую улыбку. Он сам, силой собственного гения, пришел к тому устройству, к которому я намеревалась подвести его осторожными намеками.

— Именно так, мистер Брама. Сколько слоев вы беретесь исполнить для первого опыта?

— Десять. Станину я изготовлю из лучшего шропширского чугуна, цилиндр и поршень выточу на своем станке, а кожаные манжеты поставлю собственной выделки. Иных не признаю: покупные начинают пропускать воду на третий день службы. — Он остановился и посмотрел на меня в упор. — Скажите, графиня, какое именно растение вы собираетесь давить десятком слоев? Масло бьют из конопли, сусло из винограда, но для виноделия мои машины не покупают.

— Свекловичную ботву и корни, — ответила я с безупречным спокойствием. — На корм скоту и для заготовки удобрений. У меня обширные угодья в Норфолке, мистер Брама, и я не люблю, когда сочные корма гниют в зимних ямах.

Он созерцал меня еще несколько секунд — достаточно долго, чтобы я поняла: он не поверил ни единому моему слову. Однако Джозеф Брама был великим механиком, а не светским сплетником, и тайны чужих доходов занимали его куда меньше, чем совершенство собственных механизмов.

— На корм скоту, — сухо повторил он. — Что ж, пусть будет так. Цена вас не смутит, миледи? Моя работа стоит дорого.

Когда он назвал сумму, она оказалась поистине огромной — за эти деньги можно было приобрести отличный городской выезд с парой породистых лошадей, но я даже не переменилась в лице.

— Половину суммы мой поверенный выплатит вам в качестве задатка, остаток — по принятии работы. В какой срок машина будет готова?

— Раньше Пасхи не ждите, графиня. Чугун прибудет из Шропшира, на отливку уйдет месяц, на мою доводку, манжеты и испытания — еще столько же. Спешки я не терплю. Поспешность в нашем деле приводит к тому, что сорванной плитой кому-нибудь сносит голову.

— Пасха меня вполне устроит, — я помедлила, решаясь подойти к самому главному. — Мистер Брама, положим, со временем мне понадобится машина совершенно иного рода. Не похожая на всё, что сейчас принято заказывать. Возьметесь ли вы за труд, который не описан ни в одном патенте, при условии, что я попрошу вас о полнейшем молчании?

Изобретатель лучшего замка в Англии ничуть не удивился. Он лишь обтер пальцы масляной ветошью и взглянул на меня с новым любопытством.

— Графиня, я сконструировал замок, который опытные взломщики Лондона не могут отпереть вот уже несколько лет. Я всю жизнь создаю то, чего не существовало до меня. Это мое ремесло. — Он отбросил ветошь в сторону.

— Прекрасно. Бумаги и соглашение о неразглашении подготовит мой поверенный, мистер Финч.

— Как вам будет угодно, леди Хавершем, — отозвался Брама, и в его голосе впервые прозвучало нечто похожее на уважение. — Присылайте вашего мистера Финча.

Мы договорились, что подробные чертежи секретной машины я представлю позже, под юридическое обязательство о тайне, а пока мастер займется прессом. И мистер Брама проводил меня до кареты сам — честь, которой, как мне было известно, он редко удостаивал даже лордов.

Уличная сырость после душного тепла мастерской показалась особенно резкой. Я быстро нырнула в карету и велела Норту ехать к Блэкфрайерс, на стекольный склад.

Доусон ждал меня у самых ворот, окруженный заваленными соломой ящиками. Здесь я заказывала банки для консервации, и их требовалось великое множество. Однако стеклодувное дело в Сити все еще оставалось ремеслом капризным и грубым. Большая часть тары уходила в брак еще у горна из-за воздушных пузырей и неровных доньев, а еще треть безжалостно лопалась при обязательном испытании кипятком. Эту проверку я вменила мистеру Доусону в строжайшую обязанность. Старый торговец при каждом моем визите принимался сокрушенно стенать над грудами стеклянных осколков и подсчитывать убытки, но спорить со мной не смел — мои заказы окупали любой его разор с лихвой.

— Мистер Доусон, — проговорила я и, взяв со стола первую банку, поднесла ее к тусклому свету окна. Внутри толстого зеленоватого бока снова были воздушные пузыри, крупные, как горошины, а венчик горла оказался столь кривым, точно его лепил подмастерье в полной темноте. — Что это такое?

— Доброе бутылочное стекло, ваше сиятельство, первейшего сорта…

— Это стекло в пузырях, мистер Доусон, и горло у него совершенно косое. Ни одна крышка не ляжет на него с должной плотностью.

Я поставила банку на стол со стуком и одну за другой перебрала еще несколько штук. По дну пятой тянулась едва заметная волосяная трещина.

— А эта лопнет от первого же кипятка. Я заказывала тару для дела, а не зеленые склянки для ярмарки.

— Времена тяжелые, миледи! Нынешняя пошлина на стекло такова, что душит честного мастера в колыбели. За чистое флинтовое стекло со свинцом казна берет сейчас втрое против обыкновенного, и весь Лондон, от Сити до Мэйфэра, довольствуется зеленым…

— Меня не занимает пошлина, мистер Доусон. Меня занимает мой заказ.

Я говорила без тени гнева, ровным тоном, и оттого, как я знала по опыту, слова мои ложились куда тяжелее. Старый лавочник тотчас поубавил благородного сокрушения.

— Из шести присланных гроссов я приму лишь те банки, что отлиты без изъянов и имеют ровный венчик. Остальное заберете назад. И вот еще что: следующую партию вы отольете из стекла светлого и чистого, строго под притертую крышку.

— Светлое стекло обойдется дороже, ваше сиятельство, много дороже… — Доусон пробовал нащупать предел моей щедрости, опасливо заглядывая мне в глаза.

— Я прекрасно осведомлена, во что обходится свинцовое стекло, мистер Доусон, и готова платить за товар, который действительно годится в дело. Но выкупать зеленый бой по цене флинта я не стану. Назовите честную цену за гросс хорошего товара, и мы поладим. Назовете несуразную — я найду стекольщика в Бристоле, благо их заводы сейчас процветают.

Упоминание Бристоля подействовало вернее любых упреков в недобросовестности. Доусон, мгновенно сообразивший, что леди смыслит в торговых делах не хуже любого стряпчего из Сити, прекратил бесполезный торг. Из привезенного товара он сам, с поспешностью, отобрал годные банки — их набралось едва ли половина.

Прямо там, у заваленного соломой прилавка, мы сговорились о новой партии: чистое стекло, идеальное горло и бережная доставка на Кинг-стрит к концу месяца. Цену я утвердила твердую, собственноручно записав ее на обороте счета. Задаток я выдала весьма скромный, особо оговорив, что окончательный расчет произведу лишь после полного осмотра всей партии.

Когда мы закончили, стрелка моих карманных часов уже опасно приблизилась к полудню. Помня о назначенной встрече, я поспешила к карете. Дорога от Блэкфрайерс до Мэйфэра в этот час тянулась томительно долго, и у своего крыльца на Кинг-стрит я оказалась лишь в начале первого.

Времени оставалось совсем немного, а приглашение графини Уэстморленд было из тех, какими в свете не пренебрегают. Тем более она звала меня не на многолюдный раут, а в самый тесный круг, и строки её утренней записки до сих пор стояли у меня перед глазами: «Миледи, столица в ваше отсутствие решительно лишилась очарования; меж тем у меня есть к вам предмет для разговора, едва ли пригодный для ушей обыкновенных посетителей гостиных. Приезжайте без церемоний, к четырем часам».

Выказать пренебрежение леди Уэстморленд сейчас было бы неосмотрительно, а до назначенного часа оставалось немного, и я отдалась в распоряжение Джейн. Дорожное платье, пропахшее угольным дымом мастерской и сыростью стекольного склада, было снято. Я смыла с лица городскую копоть, и Джейн затянула меня в темно-зеленый шелк — достаточно богатый, чтобы отвечать обществу, в которое меня звали, и достаточно строгий, чтобы не походить на просительницу. Без четверти четыре карета уже несла меня на Гросвенор-сквер.

Дом графини издалека приветствовал меня сиянием парадных окон, а у подъезда уже замерло несколько незнакомых мне карет. Мой экипаж пристроился следом; лакей поспешил распахнуть дверцу, и я поднялась по каменным ступеням.

Мое новое положение дало о себе знать едва ли не с порога: дворецкий, принимая манто, склонился с почтением куда более глубоким, чем обыкновенно. Сама хозяйка дома сочла возможным встретить меня в холле — знак внимания, прежде ею никогда мне не оказываемый, — и тотчас увлекла в гостиную.

— Графиня Хавершем, — произнесла она, и в ее интонации угадывалось удовлетворение знатока, любующегося плодами собственных трудов. — Наконец-то. Позвольте мне представить вас нашему кругу.

Гостей действительно было немного, едва ли более десяти особ, и одного взгляда было достаточно, чтобы убедиться в исключительности этого собрания. Здесь не было ни склонных к хихиканью девиц, ни почтенных матрон, приглашаемых лишь ради счета. Двое сухощавых джентльменов, чья безупречная осанка выдавала долгие годы, посвященные государственным департаментам, вполголоса беседовали у окна; пожилой джентльмен в темном платье с лиловыми отворотами, несомненно принадлежащий к высшему духовенству, грел руки у огня. Леди Уэстморленд вела меня по зале без малейшей поспешности, роняя имена с изящной небрежностью, которая служит верным признаком истинного достоинства: чем более весомо имя в Сент-Джеймсе, тем с большим хладнокровием его называют.

— Мистер Перегрин Тэлбот, из министерства финансов… доктор Прайс, декан… сэр Уильям Ноллис…

Имена следовали одно за другим, и я отвечала на поклоны, стараясь запечатлеть в памяти каждое лицо.

— А это, — графиня мягким движением увлекла меня в сторону, — его королевское высочество герцог Кентский.

Передо мной стоял джентльмен лет тридцати с небольшим, рослый, в безупречном темном фраке, с правильными, приятными чертами лица и строгой военной выправкой, которую не способен скрыть никакой костюм. Он поклонился с отменной учтивостью, в которой не было и тени королевского снисхождения.

— Графиня. До меня доходили известия о ваших саутуоркских трудах, и, признаться, я давно искал случая засвидетельствовать вам свое почтение, — голос его отличался редкой ровностью, свойственной особам, привыкшим к беспрекословному вниманию. — В наш век, когда столь многие почитают за благо лишь получение ренты, леди, которая собственными усилиями учреждает полезное заведение и дает содержание десяткам семей, — явление слишком редкое, чтобы я мог обойти его вниманием.

— Боюсь, ваше высочество, благосклонность света преувеличивает мои скромные заслуги, — возразила я. — Мои попечения касаются лишь заготовки припасов для флота Его Величества; согласитесь, в столь прозаическом занятии едва ли возможно отыскать пищу для воображения.

— Напротив. Снабжение армии и флота есть то самое основание, на котором держатся куда более громкие триумфы, чем те, что прославляются поэтами. Я провел достаточно времени в гарнизонах, чтобы усвоить: дурная провизия способна погубить больше полков, чем французская артиллерия.

Беседа наша завязалась весьма живо, и я к удивлению своему нашла ее приятной. Его высочество говорил со знанием дела и расспрашивал со всей серьезностью, чуждой пустому светскому суесловию: его занимали способы сбережения припасов, стоимость фунта и неизбежные потери при доставке. Когда же я упомянула о необходимости школ для детей бедных, он отозвался с горячим одобрением, заметив, что просвещение низших классов есть священный долг, а не праздная милость.

Слушая суждения герцога — столь здравые и исполненные сострадания, — я едва не оставила прежнюю настороженность. И все же за этой безупречной картиной крылось нечто, заставившее меня помедлить с выводами. При всем своем обаянии, выучке и снисходительности этот джентльмен таил в себе жесткость и затаенную обиду. Так выглядит человек, который привык, что его обходят вниманием, и научился нести это бремя с высоко поднятой головой…

Вскоре был предложен легкий ужин, лишенный церемонности большого обеда: холодные блюда, желе, оранжерейные фрукты и вина. Гости вели себя с непринужденностью, какая отличает общество равных, и общая беседа вскоре разделилась. Джентльмены из министерств увлекли за собой декана, заняв его вполголоса разговором, в котором то и дело угадывались упоминания Уайтхолла и Его Величества; его высочество переходил от одной группы к другой, и всюду, как я успела заметить, к его словам прислушивались с почтением чуть более глубоким, чем то, что принято оказывать обычному гостю. Постепенно общество рассредоточилось по зале, и получилось так, что мы с графиней остались одни у камина, возле двух кресел, расположенных столь удачно, чтобы беседующие были скрыты от чужого внимания.

Леди Уэстморленд первой опустилась в кресло, поправила лорнет на золотой цепочке и с минуту хранила молчание, устремив взор на пламя, словно обдумывая свои слова. Я безмолвствовала. Опыт подсказывал мне: истинную причину моего приглашения графиня откроет именно сейчас, у этого камина.

— Как удачно, что вы устроили наконец свои норфолкские дела, — произнесла она, не отводя взгляд от огня. — Положение замужней дамы дает женщине вес, какого она лишена во вдовстве. Теперь с вами станут считаться, Катрин. А это обязывает к разборчивости. Гораздо большей, чем вы могли позволить себе ранее.

— Я всегда почитала разборчивость добродетелью, графиня, — отозвалась я.

— Прежде обстоятельства не оставляли вам выбора, — она улыбнулась самым краешком губ. — Вы искали союза там, где видели опору, и были правы. Но сейчас всё переменилось. Те лица, что еще вчера казались надежным убежищем, теперь сами ищут, на кого бы опереться. Держитесь от них подальше, если не хотите упасть вместе с ними.

Я хранила молчание, и она, удовлетворенная моим вниманием, продолжала:

— Возьмите хотя бы некоторых из… августейших знакомых. В море они, возможно, и хороши, но на суше совершенно теряют разум и вечно затевают игры не по средствам. Поговаривают, в одной известной резиденции сейчас в величайшей ярости, и старший брат более не намерен терпеть подобные безрассудства. Но это, разумеется, лежит вне круга наших забот. Я веду лишь к тому, графиня, что даме вашего положения надлежит тщательно взвешивать, чье имя поминается возле ее собственного. Иное соседство возвышает, иное пятнает. А отмыть репутацию в Лондоне куда труднее, чем заработать состояние.

Ни одного открытого имени. Ни единого слова, какое можно было бы повторить, не прослыв при этом вульгарной сплетницей. И при всем том сказано было все: герцог Кларенс — фигура опасная, держитесь от него подальше; союз, что вы с ним заключили, простителен был отчаянному положению вдовы, но ныне вы графиня и более не вправе рисковать репутацией. Я склонила голову с прилежанием понятливой ученицы.

— Вы куда лучше меня знаете светские течения, графиня. Я непременно обдумаю ваше предостережение об излишней опрометчивости.

— Я была уверена, что вы поймете мое беспокойство, — графиня отставила чашку, переходя к существу дела так же сухо и деловито. — К слову о достойных соседствах. Я передала ваш проект по обустройству приходских школ для бедноты.

— Надеюсь, его рассмотрят в ближайшее время? — спросила я.

— Проект встречен с одобрением. Но пока идет война, правительство не даст на это ни шиллинга. Впрочем, ваше имя уже упомянуто при дворе, а это имеет куда большую цену, чем золото. Мне бы хотелось видеть вас среди попечительниц нашего Благотворительного Общества. Графиня Хавершем во главе совета… Согласитесь, это звучит солидно. На будущей неделе у нас заседание комитета. Будут джентльмены из Уайтхолла и одно весьма почтенное лицо. Вам необходимо там быть. Вы ведь понимаете, Катрин, что ваш новый статус требует подобающего веса в свете, а не только умелого распоряжения мануфактурами?

Вот оно. Меня снова опутывали невидимыми обязательствами — мягко, неспешно, по всем правилам светского искусства, выставляя вперед доводы столь здравые, что возразить им значило бы выказать неблагодарность. Но я знала, что благотворительность служила лишь благопристойным фасадом, истинное же намерение скрывалось за «джентльменами из Уайтхолла» и «почтенным лицом». А предостережение относительно герцога Кларенса теперь открылось мне со всей ясностью: меня не оберегали от опасности, меня лишь уводили прочь от чужого влияния к собственному. Однако ответить решительным отказом в эту минуту было бы непростительной грубостью и безумием.

— Я тронута вашим доверием, графиня, — произнесла я, взвешивая каждое слово. — Однако позвольте мне просить у вас некоторого времени на размышление, чтобы я могла сообразовать это намерение с моими обязанностями в Норфолке.

Мой ответ ее вполне удовлетворил, и остаток вечера прошел в приятных светских пустяках. Однако я покидала Гросвенор-сквер с неотвязным чувством, какое испытываешь, ступив на роскошный ковер парадной гостиной, под которым скрываются глубокие расщелины, и вся эта светская благопристойность — лишь искусный фасад чужой игры.