Глава 14

В малую гостиную граф вошел первым; я проследовала за ним и едва не натолкнулась на его спину — Артур остановился неожиданно резко. Шагнув в сторону, я увидела молодую женщину, сидевшую на самом краю дивана. Ей было около тридцати; в иное время ее, должно быть, сочли бы миловидной, но теперь лицо ее хранило пугающую, восковую бледность, а у висков и под глазами кожа отливала синевой, какая бывает на снятом молоке. Темное дорожное платье висело на ее исхудавшем теле слишком свободно. Она держала на коленях руки в потертых перчатках и при нашем появлении медленно, с видимым трудом поднялась.

Рядом с ней, прижавшись к ее боку и вцепившись обеими ручонками в складки юбки, стоял мальчик. Ребенку было года четыре или пять. Темные, чуть вьющиеся волосы, квадратный подбородок, высокий лоб и эти глаза — светлые, прозрачные, глядящие на чужих людей в упор, без тени детского страха или заискивания. Этот самый подбородок, этот разрез глаз я каждый день видела в длинной галерее, на потемневших полотнах трех столетий, и в особенности на одном — на портрете покойного старого графа, отца Артура. Передо мной стоял Хавершем. Хавершем до последней черточки, до того фамильного упрямства в линии рта, какое невозможно подделать.

Граф не произнес ни слова. Он стоял, тяжело опершись на набалдашник трости, и смотрел на ребенка так, словно на его глазах оживал писаный маслом призрак.

Молчание затягивалось, становясь невыносимым. Поняв, что ни хозяин дома, застывший точно изваяние, ни его незваная гостья не в силах прервать эту паузу, я сделала шаг вперед.

— Я графиня Хавершем, — произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно ровнее. — А это граф Хавершем. С кем имею честь говорить?

Женщина выпрямилась, держась рукой за резную спинку дивана, и я заметила, какого огромного усилия стоило ей это простое движение. Мальчик тут же переместился, не выпуская материнской юбки, и спрятался за ее спиной, настороженно выглядывая оттуда.

— Меня зовут Берит, миледи, — отозвалась она. Голос ее был тих, с легкой, едва уловимой певучестью, изобличавшей чужестранку. — Берит Хавершем, в девичестве Ольсен. Я… я была супругой Чарльза Хавершема. — Она перевела дыхание, и добавила, глядя теперь прямо на графа: — Его законной, венчанной женой, милорд. По всем правилам и законам. А это Эдмунд. Ваш внук.

Трость в руке Артура едва заметно дрогнула.

— Чарльз мертв, — выговорил он наконец, и его голос прозвучал сухо. — Мой сын погиб пять лет назад. Вместе со всем грузом и командой.

— Чарльз скончался прошлой зимой, милорд, — ответила Берит, не отводя прямого взгляда. — В Филадельфии. От воспаления легких, в неоплаченных комнатах. Я схоронила его… у меня есть бумаги, подтверждающие мои слова.

Она наклонилась к стоявшему у ее ног дорожному баулу, потертому и покрытому дорожной пылью, и извлекла плоский кожаный футляр, перевязанный шнуром. Руки ее заметно дрожали, пока она развязывала узел. Достав несколько сложенных листов, она протянула их — не графу, а мне, с поразительным чутьем угадав, кто в этой комнате сейчас способен на трезвое суждение.

Я приняла документы. Граф не шелохнулся, все так же неотрывно глядя на мальчика, и я принялась разбирать записи сама.

Брачное свидетельство, выданное в церкви Святого Петра в Филадельфии, в девяносто шестом году: Чарльз Эдвард Хавершем, джентльмен, и Берит Ольсен, девица. Свидетельство о крещении мальчика, заверенное там же, год девяносто седьмой: Эдмунд Артур Хавершем. Свидетельство о погребении, датированное прошлой зимой, и несколько писем. Я бегло проглядела верхнее из них: «Милорд и дражайший отец…», «прискорбное недоразумение с векселями…», «как только дела мои в Америке поправятся…». Чернила выцвели, плотная бумага обтрепалась на сгибах от частого перечитывания.

Я подняла глаза. Граф наконец оторвался от созерцания мальчика и посмотрел на меня — и в этом единственном коротком взгляде было столько растерянности и немого вопроса, что у меня сжалось сердце. Он спрашивал. Он, переживший три войны, смену кабинетов министров и собственную дурную славу, человек, перед чьим ледяным поклоном трепетали лондонские гостиные, — он безмолвно просил у меня решения.

— Артур, — сказала я негромко, ободряюще ему улыбнувшись, — наши гости с дороги и, должно быть, совершенно лишены сил. Мальчику необходим покой.

Я повернулась к дверям, где в ту же секунду бесшумно возник дворецкий.

— Фентон. Прикажите приготовить комнаты для миссис Хавершем и для юного мистера Эдмунда. Теплые покои в южном крыле, непременно смежные, чтобы мать и сын были рядом. И подыщите среди прислуги толкового, надежного человека, которого можно приставить к молодому господину.

— Сию минуту, миледи.

Я снова повернулась к Берит и встретила ее взгляд. Она смотрела на меня так, как смотрят на внезапное спасение, в которое еще боятся поверить.

— Благодарю вас, миледи, — проговорила она тихо. — Чарльз всегда говорил, что милорд никогда нас не примет. Я бы и сама не осмелилась явиться в Норфолк, но… мистера Сандерса не оказалось в Лондоне. Они с моим мужем вели общие дела в Филадельфии, их связывала тесная дружба, и Чарльз во всем ему доверял. Он наказывал мне в случае беды идти только к нему. Я поехала в Роксбери-холл — этот адрес значился на конвертах писем к мужу, — но дворецкий объявил, что господин Сандерс в отъезде. Мои средства подошли к концу, идти мне было больше не к кому, и я решилась… я надеялась, что…

— Сядьте уже, вы едва стоите, — прервал ее граф.

Берит благодарно кивнула и опустилась обратно на диван, и я заметила, с каким облегчением ее тело приняло опору. Эдмунд тотчас вскарабкался к ней под бок. Граф медленно прошел к креслу напротив, опустился в него и, не сводя с мальчика тяжелого взгляда, заговорил — не сразу, словно слова давались ему с трудом.

— Расскажите мне о моем сыне, миссис Хавершем. Пять лет я пребывал в уверенности, что он нашел упокоение на дне океана. Теперь выясняется, что все это время он был жив, но не счел нужным известить меня хотя бы строкой. Расскажите все.

Берит помолчала, собираясь с силами. Затем мягко коснулась плеча сына.

— Эдмунд, посмотри, в окно. Полагаю, там как раз закладывают лошадей.

Мальчик послушно соскользнул с подушек, подошел к высокому переплету окна и прижался лбом к стеклу. Берит проводила его долгим взглядом и заговорила бесцветным, выгоревшим голосом, каким люди рассказывают о несчастьях, которые давно сделались их привычным бременем.

— Чарльз неизменно находился в плену больших надежд, милорд, — произнесла она. — Его ум вечно занимали новые предприятия, от которых мы со дня на день должны были составить состояние. То были подряды, то крупные торговые сделки в портах, то земли. Не думайте, прошу вас, что он был праздным человеком — Чарльз вел обширную переписку, постоянно искал связи, говорил чрезвычайно убедительно и сам до последнего слова верил в собственный успех. Но удача оставляла его. Стоило одному делу потерпеть крах, как он с прежним жаром брался за другое, еще более грандиозное, и снова нес убытки. Под конец мы были вынуждены постоянно менять жилье, скрываясь от кредиторов.

Она сделала короткую паузу, чтобы перевести дыхание.

— Мой отец к тому времени скончался, его контора ушла за долги, и помощи нам ждать было не от кого. Прошлой зимой Чарльз занемог, началась лихорадка, и через три недели его не стало. Я похоронила мужа на то последнее, что у меня оставалось. Нам с Эдмундом достались лишь его обязательства. Распродав остатки нашего имущества, я выручила сумму, которой едва хватило на два места на торговом судне и на дилижанс до Лондона, Роксбери-холла и… Норфолка. У меня более ничего нет, милорд. Только мальчик и эти документы.

У окна Эдмунд, не дождавшись кареты, потерял интерес и, повернувшись, неспешно побрел обратно к матери, на ходу зевая и кулачками протирая глаза.

Граф хранил молчание. Наконец он медленно, с видимым усилием поднялся, опираясь на набалдашник трости, тоже подошел к окну и застыл к нам спиной, устремив взор на парк.

Когда он обернулся, лицо его вновь обрело выражение ледяной непроницаемости, и лишь морщины у рта прорезались глубже обыкновенного.

— Эти бумаги будут подвергнуты надлежащей проверке, миссис… — произнес он, глядя на мальчика, который уже снова устраивался на диване возле матери. — И если подлинность их подтвердится… мальчик займет в этом доме то место, какое принадлежит ему по праву рождения.

— Я… я не смею просить, милорд.

Я видела, что силы окончательно оставляют ее, а ребенок едва держится от усталости, и проговорила, прерывая затянувшийся допрос:

— Миссис Хавершем, покои в южном крыле просторны, но их только начали протапливать, и потребуется время, чтобы выгнать оттуда сырость. Я прошу вас и вашего сына спуститься с нами к обеду.

Берит растерянно взглянула на меня, а затем на сонного Эдмунда:

— Благодарю вас, миледи, но… Эдмунд еще слишком мал для общего стола. Я бы не хотела нарушать приличия вашего дома.

— В Хавершем-холле приличия не пострадают от проявления простого гостеприимства, — мягко, но не допускающим возражений тоном отозвалась я. — И сегодня они требуют лишь одного: чтобы утомленный дорогой ребенок был сыт и согрет. Отложим строгости до завтрашнего дня.

Я распорядилась подать обед в малую столовую раньше обыкновенного и накрыть стол на пятерых. Когда четверть часа спустя мы перешли в столовую, Фентон уже разливал суп. Мистер Радд, спустившийся из своей чертежной с пальцами, потемневшими от графита, замер на пороге при виде незнакомцев, но граф коротким кивком указал ему на его привычное место, и инженер, сдержанно поклонившись, сел за стол.

Обед вышел тягостный. Граф молчал, почти не притрагиваясь к перепелкам, и все смотрел на внука — украдкой, исподлобья, словно боялся неосторожным движением разрушить это наваждение. Берит сидела безупречно прямо, но ела мало и через силу. К перемене блюд она и вовсе перестала есть, лишь бесцельно ломала тонкими пальцами хлеб. На бледных скулах ее проступил нездоровый, лихорадочный румянец, дыхание было частым и поверхностным, словно глубокий вдох причинял ей физическое страдание.

Бремя беседы пришлось взять на себя нам с Раддом. Инженер, чуткий к механизмам и совершенно глухой к тонкостям светских драм, инстинктивно почувствовал неловкость общего молчания и со свойственной ему прямотой поспешил заполнить пустоту разговором о делах.

— А мы решили, миледи, на вытяжной трубе ставить тот самый лепесток, — объявил он, принимаясь за говядину. — Я еще раз все пересчитал перед обедом. Выйдет надежно.

— Прекрасно, мистер Радд, — отозвалась я с живостью большей, чем заслуживал разговор о водопроводе. — А остаток грунта под линии уже прогрелся?

— Еще дня два, и можно пускать людей с лопатами. — Он повернулся к графу с простотой, которую Артур прощал ему одному в этом графстве. — Ваше сиятельство, я тут придумал еще одну штуку для слива. Если тот же лепесток закрепить иначе…

Он принялся объяснять, чертя в воздухе пальцем траекторию течения воды, и граф, к моему облегчению, ухватился за эту нить. Он стал переспрашивать, заворчал, принялся спорить, и за привычной перебранкой о чугуне и давлении тягостное оцепенение рассеялось.

Мальчик меж тем совсем ослабел от усталости. Разморенный теплом столовой и сытостью после многих дней пути, он склонял голову все ниже; ложка выскользнула из его пальцев и со звоном упала на фарфор. Эдмунд встрепенулся, обвел нас туманным со сна взором и вдруг, не разобрав спросонья, к кому идти, сполз со стула и, доверчиво прижавшись лбом к моему локтю, замер.

Берит порывисто приподнялась, побледнев еще сильнее:

— Эдмунд, вернись, ты мешаешь ее сиятельству…

— Оставьте его, миссис Хавершем, — мягко проговорила я и, отложив приборы, придержала засыпающего ребенка за плечо, не давая ему упасть. Спустя минуту мальчик окончательно обмяк под моей рукой, уткнувшись носом в сукно моего рукава. Мне пришлось сделать знак лакею, чтобы тот принял спящего ребенка и унес его наверх, в приготовленные покои.

Берит поднялась вслед за слугой. Она едва держалась на ногах, ее покачивало от усталости, но она нашла в себе силы отвесить нам с графом исполненный достоинства поклон.

— Простите нам это беспокойство, милорд, миледи, — едва слышно произнесла она. — И благодарю вас за вашу милость. С вашего позволения, я поднимусь вместе с сыном.

— Ступайте, миссис Хавершем, — отозвался граф, и в его голосе впервые за весь обед прозвучало нечто похожее на заботу. — Отдыхайте. Фентон проследит, чтобы вам принесли все необходимое.

Когда за миссис Хавершем закрылась дверь, в малой столовой сделалось так тихо, что стал слышен ровный гул пламени в камине. Мистер Радд, переведя взгляд с графа на меня, молча вернулся к своей тарелке; его присутствие более не тяготило нас, ибо каждый понимал, что общая трапеза окончена.

Вскоре мы с Артуром перешли в кабинет. Там граф не занял своего привычного кресла. Он долго стоял у камина, опершись рукой о мраморную полку и устремив тяжелый взор на угли. Я ждала, не нарушая его уединения. Наконец, не оборачиваясь, он произнес:

— Полагаю, Катрин, я оказался в весьма затруднительном положении перед вами. Наш уговор…

— Наш уговор, Артур, не предполагал вмешательства провидения, — мягко перебила я. — Вы ни в чем не виноваты.

— Не лукавьте, Катрин. — Он повернулся, и в его прищуре снова блеснула прежняя холодная искра. — Вы прекрасно понимаете, о чем я. В нашем соглашении, был один весьма недвусмысленный пункт касательно наследника и тех свободных от майората земель, что должны отойти вам после рождения ребенка. Но сегодня в мою гостиную входит дитя… дитя, чье лицо спорит с портретами в галерее… — Он посмотрел на меня в упор. — Вы вправе пересмотреть любые условия. Если ваш поверенный мистер Финч сочтет наши соглашения ущемленными, мой поверенный примет его завтра же. Я не привык отступаться от обязательств лишь оттого, что переменился ветер.

Я выдержала его взгляд, позволив себе легкую улыбку.

— Артур, у меня нет причин для недовольства. Тех земель, что уже перешли под мое начало, более чем достаточно для моих скромных дел.

Граф приподнял бровь:

— Вы поразительно великодушны, графиня.

— Я просто предпочитаю смотреть на вещи трезво. А что до наследника… Пока у вас не было этого мальчика, ваш любезный кузен Уолт примерял в мыслях графскую корону. А теперь? Теперь между ним и Хавершем-холлом встал четырехлетний ребенок. Столько лет упований и все пошло прахом из-за одного визита.

Граф медленно опустился в свое кресло. Напряжение, сковывавшее его с самого приезда мальчика, наконец отпустило, и он довольно фыркнул, качнув головой:

— Чудовищная женщина. Я говорю с ней о крахе фамильных планов, а она первым делом думает о том, как уязвлен мой кузен. Я ждал от вас упреков, а вы уже выстраиваете оборону.

— Одно другому не мешает, — ответила я, взяв в руки колоду карт. — Я искренне рада за вас, Артур. У вас есть внук. А то, что я при этом не падаю в обморок и пытаюсь заглянуть на шаг вперед… Что ж, жизнь — суровый учитель, а я прилежная ученица.

Он усмехнулся, и в этой усмешке появился прежний язвительный граф:

— Сходства, признаться, довольно, чтобы напугать Уолта до колик. Я знаю, что бы сказал мистер Финч: бумаги из Филадельфии могут быть фальшивкой, на богатый майорат всегда слетаются стервятники. Запрос за океан я пошлю, я еще не выжил из ума. Но я… я смотрел на этого мальчишку, Катрин, и видел покойного отца.

— И все же запрос необходим, — сказала я твердо. — И не ради ваших сомнений, Артур, а ради самого мальчика. Если ваш кузен Уолт вздумает поставить под сомнение его происхождение, у нас на руках было бы нечто более весомое, чем фамильный разрез глаз. Бумаги, Артур. Нам нужны безупречные свидетельства.

— Будь по-вашему, фельдмаршал, — вздохнул он. — Я отправлю в Филадельфию надежного человека — пусть на месте проверит церковные книги, поднимет записи и расспросит тех, кто знал Чарльза.

— Да, так будет разумнее всего, — согласилась я.

Имя Сандерса не шло у меня из головы. Чарльз искал счастья за океаном и надо же было ему сойтись именно с Генри Сандерсом, человеком, к которому я и без того присматривалась с крайним предубеждением. То, что Сандерс делил дела и дружбу с покойным Хавершемом, заставляло взглянуть на его американскую деятельность под совершенно иным углом. Если его коммерция была лишь ширмой для вещей куда более опасных, мне необходимо было знать об этом. Я приняла решение: вслед за человеком графа в Америку отправится и мой собственный.

Мы помолчали. Огонь оседал в камине, подергиваясь седым пеплом, и кабинет медленно погружался в полумрак. Не желая нарушать воцарившееся спокойствие, я тихо покинула комнату, оставив графа наедине с его мыслями.

В коридоре меня ожидал Фентон.

— Фентон, — обратилась я к нему вполголоса, — присмотрите за его сиятельством.

— Будет исполнено, миледи.

— Как устроились наши гости?

— Миссис Хавершем и молодой джентльмен заснули, — так же тихо отозвался дворецкий.

— Хорошо. Благодарю вас, Фентон.

Я поднялась к себе, в малый кабинет восточного крыла, и немедленно взялась за перо, чтобы написать доктору Моррису.

Мне было необходимо узнать истинное положение дел касательно Берит. Приметы, замеченные мною: болезненная бледность, синева губ, лихорадочный румянец, складывались в весьма тревожную картину. Я сочла за благо как можно скорее доверить свои опасения человеку сведущему и написала доктору без обиняков: «В Хавершем-холл прибыла молодая дама, чье здоровье внушает мне серьезные опасения, а потому я прошу его приехать в поместье при первой же возможности и осмотреть ее».

Поставив последнюю точку, я отложила перо и запечатала письмо к доктору, чтобы отправить его с утренней почтой. В ту же минуту вошел Фентон с подносом.

— Его сиятельство уснул в кресле у камина, миледи, — доложил он, наливая чай. — Я счел нужным укрыть его пледом и не стал тревожить.

— Благодарю вас, Фентон, — кивнула я с облегчением. Сон сейчас был для Артура куда полезнее любого общества.

Оставшись одна, я не торопясь выпила чай и занялась разбором бесконечных писем, скопившихся на краю стола: хозяйственные счета, запросы от управляющего и светские записки требовали ответов. Эта рутина помогла немного отвлечься от дневных потрясений.

Покончив наконец с почтой, я решила взглянуть, как продвигаются дела в восточном крыле. Там мистер Радд как раз трудился над обустройством будущей купальни. Мы провели больше часа за чертежами, рассчитывая, как именно лягут трубы и как наладить подачу горячей воды из бойлера. За этими спорами и вычислениями время до ужина пролетело незаметно, и когда слуги начали зажигать свечи в коридорах, я отправилась переодеться к столу.

Берит и мальчик к ужину не спустились, передав через Фентона скромную просьбу позволить им остаться в своих покоях. Это было к лучшему — Артуру требовалось время, чтобы прийти в себя. В итоге в столовой мы были втроем — граф, мистер Радд и я.

К вечеру Артур, успевший отдохнуть в кабинете, заметно ободрился. Привычный порядок вещей и домашняя обстановка постепенно вернули ему обычное расположение духа. За ужином он был почти прежним — ворчал на жесткую говядину, спорил с инженером о чугунном литье и то и дело пускал в ход свои привычные шпильки. Когда со стола убрали, мы, следуя нашей традиции, сели за пикет. Я вела игру с величайшим вниманием, намерено занимая его ум, чтобы не позволить мыслям Артура вновь вернуться к южному крылу, где теперь спал маленький мальчик.

Карты ложились одна за другой, свечи оплывали, и за игрой Артур немного оживился. Он сосредоточенно хмурился над сбросом, досадовал, когда не шла масть, и торжествовал, объявляя очередную старшую комбинацию. Я нарочно играла чуть хуже, чем могла, чтобы уступить ему это маленькое торжество.

— А ведь я снова обыграл вас, графиня, — объявил он наконец, бросая карты на стол с усталым удовлетворением. — Право, не пойму, зачем вы вообще садитесь со мной за стол.

— Затем, Артур, что больше вам не на ком оттачивать ваше остроумие, — отозвалась я, собирая колоду.

Он коротко рассмеялся — впервые за весь этот долгий день, — и этот смех был для меня лучше любого выигрыша.