Глава 2

В кофейне «Зернышко» пахнет корицей. Семь утра. Невский проспект только продирает глаза, умываясь свежим пушистым снежком. После вчерашнего дождя все вокруг заледенело.

А я уже стою за стойкой, натянув на лицо свою лучшую маску из ассортимента в стиле: «Доброе утро, чего желаете»?.

Мой отец, Павел Андреевич, возится в подсобке. Я слышу, как он роняет коробку с салфетками и тихо матерится. Это на него не похоже. Раньше он обращался с вещами так же бережно, как с людьми. Но, особенно последний месяц, пока мы балансируем на краю долговой ямы, его руки дрожат, а нервы натянуты до предела.

— Ань, — он выглядывает в зал. Лицо серое, под глазами огромные мешки, словно чайные пакетики, которые заваривали трижды. — Ты не видела накладные на молоко?

— В папке, пап. Где всегда, — я улыбаюсь ему, хотя внутри все сжимается от жалости. Он выглядит так, как будто его, как говорят, «переехал каток».

Причем тот самый каток, который вчера стоял передо мной в коридоре филармонии.

Я встряхиваю головой, отгоняя образ широких плеч и наглых бирюзовых глаз. Не до него сейчас.

До сих пор надеюсь, что вчера, в приступе паранойи (которая у него обострилась из-за долгов), забрал инкрустированную бутылку в кофейню. У нас в кабинете есть сейф — старый, советский, но надежный. Папа часто говорил, что дома небезопасно.

Пока никого нет, я ныряю в кабинет.

— Пап, а ты «нашу бутылку» сюда принёс? — спрашиваю я, как бы между прочим, перебирая чеки.

Отец замирает с накладной в руках.

В его глазах я вижу именно то, чего боялась. Непонимание.

— Нет, Анюта. Она дома, на полке. Зачем мне ее таскать? Она же хрупкая.

У меня внутри что-то обрывается. Начинает сосать под ложечкой, как перед экзаменом.

— Точно? — голос предательски дрожит. — Просто я вчера смотрела… Ее там не было.

Отец бледнеет. Он хватается за край стола, и я вижу, как синеют его губы.

— Как не было? — шепчет он. — Там же… Там все, Аня.

— Я знаю, пап, — подлетаю к нему, усаживаю на стул, хватаю стакан с водой.

В глазах отца мелькает тень чего-то постыдного, знакомого мне еще по тем временам, когда он засиживался допоздна у телевизора, а наутро в доме витало напряжение.

— Пап… Это снова… карты? — спрашиваю я, но он лишь машет рукой, отвернувшись. — Тихо, тихо. Может, я не заметила. Я сегодня ещё раз посмотрю. Не нервничай, тебе нельзя.

Я вру. Я вру так же виртуозно, как хлопала вчера бездарному виолончелисту. Я обыскала всю квартиру. Бутылки нет. Соответственно, флешки тоже. Нас обокрали. Тихо, чисто, без взлома. Кто-то знал, где искать.

Отец пьет воду мелкими глотками, и его рука ходит ходуном, расплескивая жидкость на старые брюки.

— Если денег нет… — он смотрит на меня потерянным взглядом, каким обычно умеют смотреть только дети. — То сегодня все закончится. В десять утра придет новый собственник. Тот самый Морозов. Если я не отдам ему долг за аренду за полгода… Он расторгнет договор.

Морозов. Фамилия бьет наотмашь.

Значит, это все-таки не совпадение. Мой вчерашний «Робуста» — это и есть наш палач. И он придет сюда через три часа.

— Мы что-нибудь придумаем, — твержу я мантру, в которую сама не верю. — Я возьму аванс в театре. Продам что-нибудь. Почку, например. У меня их две, одна лишняя.

Папа слабо улыбается, но в его глазах стоят слезы.

— Иди работай, Анюта. Клиенты идут.

Я возвращаюсь за стойку, чувствуя себя так, будто меня пропустили через гриндер — профессиональную кофемолку. Мелко, в пыль.

Колокольчик над дверью звякает. Первый клиент. Девица лет двадцати пяти, в бежевом пальто, с накачанными губами и взглядом, полным вселенской скорби по поводу отсутствия солнца на Мальдивах.

— Мне латте на кокосовом, без пены, погорячее, но не кипяток, и добавьте сироп «Соленая карамель», но только половинку нажатия, я на диете, — выстреливает она заказом, не отрываясь от телефона.

— Латте без пены не бывает, — машинально отвечаю я, настраивая помол. — Это будет просто горячее молоко с кофе.

Она отрывает взгляд от экрана и смотрит на меня как на говорящую табуретку.

— Девушка, я всегда так беру. Сделайте, что просят. И побыстрее, я опаздываю на йогу.

Я делаю глубокий вдох. Вдох — это арабика. Выдох — это мое желание выплеснуть горячее молоко ей за шиворот.

— Конечно, — растягиваю губы в приторной улыбке. — Сию секунду. Сделаем вам самый лучший, самый плоский латте в городе.

Пока я взбиваю молоко (не доводя до глянцевой пены, раз уж мадам хочет жижу), в голове крутится план. Заявление в полицию писать бесполезно — пока они приедут, пока снимут отпечатки… Морозов вышвырнет нас сегодня. Значит, нужно договариваться с Морозовым.

Я вспоминаю его вчерашний взгляд. Оценивающий. Сальный. «Смелая. Мне такие нравятся».

Меня передергивает. Неужели мне придется… флиртовать с ним? Использовать то, что я вчера так гордо отвергла? Я смотрю на свое отражение в хромированной поверхности кофемашины. Блондинка. Голубые глаза. Пухлые губы (свои, в отличие от любительницы йоги). Я знаю, что я красивая. Я знаю, как действую на мужчин. Обычно я этим не пользуюсь — мне противно быть товаром. Но ради отца…

— Ваш кофе, — ставлю стакан перед девицей.

Она делает глоток, морщится.

— Горчит. Вы что, пережгли зерно?

— Это бленд, — лгу я. — С характером. Хорошего дня.

Часы тикают. Восемь. Девять. Народу становится больше. Я работаю на автомате. Темпер, холдер, пролив, взбить, влить.

Дзинь. Дзинь. Дзинь.

Это не касса. Это таймер обратного отсчета моей жизни.

Без десяти десять папа выходит в зал. Он надел свой лучший пиджак — потертый, с заплатками на локтях, но чистый. Причесался. Выглядит как капитан, который готовится пойти на дно вместе с кораблем, но при параде.

— Аня, иди в подсобку, — просит он тихо. — Я сам с ним поговорю. Не хочу, чтобы ты это видела.

— Ещё чего, — фыркаю я, протирая стойку с такой яростью, что в дереве скоро будет дыра. — Я здесь работаю. И я твой партнер, вообще-то. Я останусь.

— Аня…

— Нет, пап. Я буду здесь. Варить кофе. Вдруг этому буржую захочется эспрессо?

Ровно в десять ноль-ноль колокольчик над дверью не просто звякает. Он, кажется, стонет, возвещая о прибытии чего-то тяжелого.

Дверь распахивается. С улицы внутрь врывается порыв ледяного, влажного ветра и… он.

Артем Морозов выглядит еще огромнее, чем вчера. На этот раз он не в костюме. На нем черная кожаная куртка, которую он тут же расстегивает, и под ней виднеется простая белая футболка, обтягивающая литые мышцы груди, и джинсы. На ногах — тяжелые ботинки.

Он входит в кофейню как хозяин. Нет, как захватчик.

За ним семенит какой-то щуплый мужичок с папкой бумаг — видимо, юрист или помощник.

В кофейне сразу становится тесно. Артем снимает солнечные очки (в снег, серьезно? Пижон!), вешает их на ворот футболки и обводит зал взглядом.

Его глаза останавливаются на старых венских стульях, на потертых обоях, на витрине с десертами. На его лице написано брезгливое равнодушие.

— Ну, — его голос, низкий и раскатистый, перекрывает шум кофемашины и негромкий джаз из колонок. — Это и есть тот самый клоповник?

У меня внутри вскипает лава. Клоповник⁈ Это место — душа моего отца.

Папа делает шаг вперед. Его руки дрожат, но голос звучит твердо:

— Доброе утро, Артем Викторович. Это кофейня «Зернышко». Мы работаем здесь уже пятнадцать лет.

Морозов переводит взгляд на отца. Смотрит сквозь него.

— Я в курсе, сколько вы здесь гниете, Павел Андреевич, — он даже не здоровается. — Ближе к делу. Деньги есть? Или мы сразу переходим к акту приема-передачи помещения и описи имущества?

— Артем Викторович, — папа начинает задыхаться. — У нас возникли непредвиденные обстоятельства. Форс-мажор. Кража. Я прошу… дайте нам отсрочку. Месяц. Я все верну. С процентами.

Морозов усмехается. Его улыбка ещё страшнее, чем я лицезрела вчера.

— Форс-мажор — это когда цунами смыло банк, — чеканит он. А «кража» и «непредвиденные обстоятельства» — это сказки для бедных, Павел Андреевич.