Глава 5

Пятнадцать минут тянутся, как резина. Бесконечные, тошные. Мы с папой сидим в темноте. Я заперла дверь, опустила жалюзи, но каждый шорох за окном заставляет меня вздрагивать. Папа молчит, глядя в одну точку. Он постарел за этот час лет на десять.

— Аня, не надо, — вдруг хрипит он. — Не связывайся с ним. Морозов… Он акула. Он сожрет тебя. Лучше продадим квартиру…

— Квартира в залоге у банка, пап, — мягко напоминаю я, сжимая его ледяную руку. — И дачу мы продали год назад. У нас ничего нет. Кроме нас самих.

Свет фар разрезает темноту, пробиваясь сквозь щели жалюзи. Яркий, белый ксенон. Резкий визг тормозов. Хлопанье дверей — одной, второй, третьей.

Я подхожу к окну, отодвигаю пластиковую полоску. У входа стоит не один гелендваген, а два. Из машин выходят люди. Крепкие, в черном, без опознавательных знаков. Они выглядят как парни из боевиков, у которых на лбу написано: «У меня есть ствол, и лицензия мне не нужна».

Они быстро рассредотачиваются по периметру. Один остается у входа. Дверь распахивается без стука. Я забыла, что замок хлипкий? Нет, у Артема, видимо, есть ключи от всех дверей в этом городе.

Он входит первым. В этот раз на нем длинное кашемировое пальто поверх той же футболки. Он выглядит как герой нуарного комикса — мрачный, огромный и пугающе спокойный.

Он окидывает взглядом погром в зале. Перевернутый стул. Осколки чашки на полу. Моего бледного отца.

— Давай ещё раз повторим. Кто ты говоришь у вас был? — спрашивает он ровным голосом, не здороваясь.

— Сказали от Резо. У того, который говорил больше — зуб такой, золотой… — отвечаю я, скрестив руки на груди, чтобы скрыть дрожь.

Артем кивает. Достает телефон.

— Алло. Это Морозов. Передай Резо, что «Зернышко» теперь под моим протекторатом. Да. Долг Павла Андреевича я выкупаю. Завтра мой юрист завезет наличку. Нет, проценты вы простите. За моральный ущерб моей невесте. Да. Понял. Отбой.

Он убирает телефон.Так просто… Один звонок — и полтора миллиона долга бандитам превращаются в пшик.

Власть. Вот как она выглядит. И это не мышцы и не пистолеты. А возможность решать вопросы по телефону, глядя в глаза испуганной девушке.

Он поворачивается к своему помощнику, который тенью возник за его спиной (не тот щуплый Стас, а другой, Дима, похожий на шкаф-купе).

— Дима, Павла Андреевича в машину. Я договорился с главврачом. Палата люкс, полный кардиологический чекап, охрана у двери круглосуточно.

— Нет! — папа пытается встать. — Я не поеду! Я не оставлю Аню!

Артем подходит к отцу.

— Павел Андреевич, — говорит он. — Здесь небезопасно. Пока я не утрясу вопросы с Резо окончательно, вы — мишень. А Ане нужно работать. Она не сможет играть свою роль, если будет дергаться из-за вас. Вы хотите помочь дочери? Тогда сядьте в машину и дайте врачам привести ваш мотор в порядок.

Папа смотрит на меня. В его глазах слезы.

— Аня…

— Езжай, пап, — я стараюсь сказать это уверенно и улыбаться. — Пожалуйста. Мне так будет спокойнее. Я позвоню тебе позже вечером, перед сном.

Дима бережно, но настойчиво подхватывает отца под локоть.

Отец смотрит на меня, потом на Артема, в его взгляде читается внезапное осознание.

— Подожди, — хрипло произносит он, отстраняя руку Димы. — Что значит «играть свою роль»? Какую роль?

Мы с Артемом переглянулись.

— Пап… — начала я. — Я буду его невестой, — выпаливаю я, не в силах врать ему в глаза. — Ненастоящей. На два месяца. По контракту.

Лицо отца искажается. Он шагает ко мне, но его ноги подкашиваются, и он едва не падает. Дима успевает его поддержать.

— Ты… продалась? — шепчет он, и в этом слове столько боли, что я физически содрогаюсь. — Из-за меня? Из-за долгов? Аня, что ты наделала!

— Я не продалась, пап! Это работа! — я пытаюсь возражать, но голос предательски дрожит.

— Работа? — он смеется, но звук выходит горьким, сухим и разбитым. — Я знаю, как «работают» девушки с такими, как он! Ты думаешь, я слепой? Он смотрит на тебя, как на вещь!

Артем делает шаг вперед.

— Павел Андреевич, — он говорит тихо, но в его голосе звенит металл. — Ваш дочь — не вещь. И она не продалась. Она заключает со мной сделку, в которой я — сторона, больше всего заинтересованная в ее безопасности и добром имени. В контракте все четко прописано. Никто не посмеет к ней прикоснуться без ее согласия. В том числе и я.

Папа смотрит на него, и в его глазах кипит ненависть, смешанная с бессилием.

— Я бы предпочел умереть, чем видеть это, — сказал он наконец, обращаясь ко мне. — Лучше бы мы потеряли все.

— Но я — нет, — твердо отвечаю я, подхожу и беру его ледяные руки в свои. — Я не хочу терять тебя. И это мой выбор. Пожалуйста, пойми. Поезжай, проверься. Для меня это сейчас главное.

Дима ведет его к выходу, и отец больше не сопротивляется. Но в дверях он снова оборачивается. Его взгляд падает на Артема.

— Если с ней что-то случится, Морозов, — говорит он тихо, — тебе не помогут ни твои деньги, ни твоя физическая форма. Я найду тебя, даже если потом буду гнить в аду.

Они выходят. Дверь закрывается, и я выдыхаю.

Мы остаемся одни. Я и «Робуста». В пустой, разгромленной кофейне, которая на данный момент принадлежит ему.

Артем поднимает перевернутый стул, ставит его на место. Садится. Жестом приглашает меня сесть напротив.

— Садись, Ромашка. Будем продавать твою душу.

Я сажусь. Стол между нами кажется линией фронта. Он выкладывает на стол ту самую папку. И ручку — тяжелую, дорогую, «Паркер».

— Я внес правки, — говорит он, открывая документ. — Пункт про долг перед третьими лицами расширен. Я закрываю и долг перед Резо, и перед банком. Итого — почти пять миллионов. Плюс содержание твоего отца в клинике.

Я молча киваю. Сумма огромная. Нереальная.

— Взамен, — продолжает он, постукивая пальцем по бумаге, — ты переезжаешь ко мне сегодня же. Вещей бери минимум. Я куплю тебе все, что нужно для образа. Твои джинсы и худи не подходят для невесты чемпиона.

— Мои джинсы отличные, — огрызаюсь я. — И я не собираюсь ходить в перьях и стразах.

— Ты будешь ходить в том, что скажет стилист. Это работа, Аня. Униформа. Ты же носишь фартук бариста? Вот и считай платья своей спецодеждой.

Я скриплю зубами. Логика у него железная.

— Дальше. Пункт пять. «Поведение на публике». Ты должна выглядеть влюбленной. Касания, взгляды, улыбки. Если журналисты заподозрят фальшь — контракт расторгается, и ты возвращаешь мне все деньги. Сразу.

— А если фальшь заподозрят из-за тебя? — уточняю я. — Если ты будешь смотреть на меня, как на пустое место?

Артем усмехается.

— Я хороший актер, детка. Я заставил полмира поверить, что я — машина для убийства. Заставить их поверить, что я хочу тебя, будет гораздо проще.

Я вспыхиваю.

— Ты хам.

— Я честный. Ты красивая.

Я читаю дальше. Глаза цепляются за строчки:

«Исполнитель обязуется не вступать в романтические и сексуальные связи с третьими лицами на время действия договора».

— А это ещё зачем? — я тычу пальцем в пункт. — Ревность?

— Имидж. Если мою невесту застукают «целующейся» с каким-нибудь хипстером в подворотне, я буду выглядеть рогоносцем. А Артем Морозов рогов не носит.

— Логично, — бурчу я. — А ты? Тебе можно… развлекаться?

Артем откидывается на спинку стула, изучая меня.

— В контракте этого нет. Но я не идиот. Я буду осторожен. Никаких публичных скандалов.

— Прекрасно. Значит ты будешь таскать в наш «семейный очаг» кого попало, а я должна буду варить им кофе утром?

Его глаза сужаются.

— В моем доме посторонних не будет. Это я тебе гарантирую.

Я дохожу до конца. Подпись. Рука дрожит. Если я подпишу это, я стану его собственностью на два месяца. Я буду жить с ним, есть с ним, врать с ним.

Но альтернатива — Золотой Зуб и инфаркт отца.

Я беру ручку.

— Одно условие, — говорю я, не глядя на него.

— Какое?

— Ты обещаешь, что будешь искать бутылку ликера не для галочки, а по-настоящему.

— Я держу слово, Ромашка. Мои люди уже мониторят черный рынок.

Я выдыхаю и ставлю подпись. Размашисто и резко, как будто перечеркиваю свою прошлую жизнь.

Артем забирает лист, проверяет подпись и удовлетворенно кивает, а потом забирает папку себе.

— Ну вот и все. Поздравляю. Теперь ты девушка самого ненавидимого боксера страны.

Он встает. Я тоже поднимаюсь, чувствуя странную пустоту внутри.

— Собирайся. Заедем к тебе за вещами и ко мне.

— Прямо сейчас?

— Я не люблю откладывать. К тому же… — он подходит ко мне вплотную. — Нам надо закрепить сделку.

— Мы подписали бумаги, — я делаю шаг назад, упираясь бедрами в стол.

— Бумаги — это для юристов, — он делает ещё шаг. Теперь он так близко, что я чувствую тепло его тела сквозь пальто. — А нам нужно откалибровать химию. Завтра нас могут снять папарацци. Я должен знать, как ты реагируешь.

— Я реагирую рвотным рефлексом, — вру я, глядя ему на подбородок. Выше смотреть просто страшно.

— Проверим?

Он не спрашивает разрешения. Он просто действует. Одна его рука ложится мне талию, притягивая к себе рывком. Жестко. Властно. Мое тело ударяется о его твердый корпус. Вторая рука зарывается в мои волосы на затылке, фиксируя голову.

— Не дергайся, — шепчет он мне в губы. — Ты же актриса. Играй.

И он целует меня. Я ожидала чего угодно. Что это будет грубо, противно, слюняво. Что он попытается засунуть мне язык чуть ли не в глотку! Но это… Это взрыв.

Его губы твердые, горячие и требовательные. Он не просит, он берет. В этом поцелуе вкус дорогого коньяка, горького кофе и опасности. Сначала я стою столбом, сжав кулаки. Я хочу оттолкнуть его. Но потом…

Его рука на моей пояснице сжимается сильнее, пальцы практически впиваются в тело. Он слегка прикусывает мою нижнюю губу, и я невольно выдыхаю. Этот звук тонет в его рту.

Мозг отключается. Включаются инстинкты. Я вдруг понимаю, что отвечаю ему. Мои руки сами собой ползут вверх, по лацканам его пальто, цепляются за его плечи. Они твердые, как камень. У меня в глазах искрятся звездочки. Меня накрывает волной жара. Это неправильно. Это безумие. Я ненавижу его.

Но, черт возьми, как же он целуется!

Он меняет угол наклона головы, углубляя поцелуй. Его язык властно вторгается в мой рот, сплетаясь с моим. Это танец двух хищников. Я кусаю его в ответ, и он рычит — низко, вибрацией, которая отдается у меня в животе.

Это длится вечность. Или три секунды.

Он разрывает поцелуй так же резко, как начал.

Мы стоим, тяжело дыша, глядя друг другу в глаза. Мои губы горят и припухли. Сердце колотится как сумасшедшее. Зрачки в его бирюзовых глазах — расширенные. Это удивление.

— Хм, — хрипло произносит он, проводя большим пальцем по моей мокрой губе. — А в контракте мы, кажется, погорячились с пунктом про отсутствие влечения.

Я с трудом восстанавливаю дыхание. Пытаюсь вернуть на лицо маску презрения, но получается плохо. Щеки пылают.

— Это была просто игра, — сиплю я. — Тест-драйв.

— Конечно, — он усмехается, но его взгляд серьезный, тяжелый и… в нем появился голод. — Только ты вцепилась в меня так, будто хотела оторвать кусок.

— Я защищалась!

— Ага, языком.

Он отходит, поправляя пальто. Вновь становится чрезвычайно собранным бизнесменом.

— Ладно, Ромашка. Тест пройден. Химия есть. Даже слишком много. Придется научиться ее контролировать, иначе мы сожжем декорации.

Он идет к выходу, не оборачиваясь.

— Идем. У тебя двадцать минут на сборы.

Я стою у стола, касаясь пальцами губ. Они все еще пульсируют. Вкус «Робусты» остался на моем языке. Горький. Терпкий. И пугающе сладкий.

Я попала. Конкретно попала. Не на контракт и не на деньги. А в капкан, который захлопнулся в тот момент, когда я ответила на этот поцелуй.

— Иду, — кричу я ему вслед, хватая сумку.

Выходя из кофейни, я вешаю табличку «Закрыто». Надолго.