ГЛАВА 7

— Ты говорил, что твой отец виноват в гибели мамы. Расскажешь мне об этом? — ставлю перед ним чашку со свежесваренным кофе, себе наливаю ромашкового чаю. Раз уж не суждено сегодня выпить вина…

— Её убили из-за него. А он не смог защитить, — сейчас Саид не особо разговорчив. Что ж, я его понимаю, как никто другой. Иногда воспоминания бывают такими болезненными, будто переживаешь всё заново, раз за разом окунаясь в это пламя, пожирающее твою душу. Это не больно. Это жутко. Так что просыпаешься по ночам и не сразу понимаешь, где находишься. И кричишь в пустоту, но тебя никто не слышит.

— Это случилось при тебе?

Его злит этот вопрос. Кажется, что всё, касающееся его матери, причиняет ему нестерпимую боль. Такие люди, как Хаджиев, обычно скрывают раны, пряча их за гневом. Вот и сейчас он становится серьёзным, в глазах плещется раздражение.

— Да.

Плохо. Это очень плохо. Травмы детства остаются с нами на всю жизнь.

— Если ты не готов, мы можем пока не говорить об этом.

— Все нормально.

— Скажи, ты пытался простить отца? Как-то его оправдать или найти объяснение всему случившемуся? Может, он не был виноват, просто так сложились обстоятельства? Вряд ли он хотел гибели твоей мамы.

Саид фыркает.

— Он не смог её защитить, потому что в тот момент был со своей семьёй. Он оберегал их. Свою жену и сыновей. А мы с мамой жили сами по себе. Она была любовницей, а я был внебрачным ребёнком, не имеющим такой ценности, как его законнорождённые сыновья. После гибели матери он лишил меня её ещё раз, когда привёл в свой дом и заставил всех свидетелей того времени замолчать. Я был вынужден называть мамой ту, которая никогда не была ею. Которая не рожала меня и не воспитывала. Он лишил меня всего: матери, детства, семейных ценностей.

Я почувствовала, как к горлу подступает ком. Это было… сильно. Пронзительно и остро. В каждом его слове скользила ничем не прикрытая боль. И ярость. Обнажённая, яркая, накопленная годами.

— Саид, а почему ты не считаешь семьёй своих братьев? Они тоже перед тобой провинились?

Он поднимает на меня взгляд, и отчего-то становится не по себе. Зрачки его глаз потемнели, стали почти чёрными. Выражение лица нечитаемое, будто в камень превратился. По спине проходит озноб, и я крепче сжимаю в ладонях чашку. Кажется, если не буду сейчас за что-то держаться, свалюсь с кресла.

Кто он? Кто этот человек, сидящий передо мной? Ведь я совершенно ничего о нём не знаю. И подобное, надо заметить, происходит впервые за

всю мою практику. Обычно я узнаю о пациенте если не всё, то хотя бы необходимую информацию ещё до первой встречи.

— Они меня предали. Я не прощаю предательства. Никому. Даже кровным родственникам.

— Предали? Как?

Смачиваю пересохшие губы языком и деревенею, когда замечаю, что он снова осматривает моё тело. Будто ощупывает своим цепким взглядом. Только если пару раз до этого он рассматривал меня с игривой ухмылочкой, то сейчас глядел как-то дико.

И тут впервые задумываюсь: а не погорячилась ли я принять дома незнакомого мужика?

— Ты уверена, что хочешь знать?

— Прости?.. — на время теряюсь.

— Ты спросила, как они меня предали. Уверена, что хочешь знать это?

— Разумеется. Ты можешь доверять мне, — дарю ему располагающую улыбку.

— Они посадили меня на цепь, — произносит он негромко, хрустит пальцами, сжимая их в кулак.

— Эээ… В каком смысле посадили на цепь?

Кривая усмешка, в глазах снова горят искорки веселья, только я уже не обманусь. То, что он сказал… Это же шутка, да?

— В прямом, кукла Надя. И держали меня несколько дней, как пса.

Сглатываю как-то слишком шумно, гортань дерёт от сухости. Делаю глоток чая.

Что это он сотворил, отчего его братья такое с ним сотворили? Кто эти люди?

— Твоя семья… Они непростые люди, да?

И Саид непростой. Об этом я должна была догадаться раньше.

— Верно, кукла, — ставит свою чашку на блюдце, долго смотрит мне в глаза. — Ты испугалась?

Испугалась? Нет, я не испугалась. Я в панике. Потому что до ужаса боюсь бандитов. А передо мной сидит именно он. Причём один из самых влиятельных представителей.

— На самом деле неважно, чем ты занимаешься и как зарабатываешь деньги, меня это не касается. Но я бы хотела перенести наши встречи на более раннее время. В клинику, — это однозначно верное решение, потому что я больше не чувствую себя уютно в собственном доме. Я боюсь его.

— Я хочу пригласить тебя на ужин. Скажем, завтра. Как ты на это смотришь? — полностью игнорирует мои слова и достаёт из кармана вибрирующий телефон.

Пару секунд растерянно хлопаю ресницами, собираюсь с мыслями.

— Извини, но…

— Я не принимаю отказов, Надя, — отвечает жёстко, глядя на экран своего смартфона и чему-то хмурясь. — Будь готова завтра в восемь, — поднявшись, достаёт несколько купюр, бросает их на столик.

— Ты, наверное, меня не понял! — теперь уже я отвечаю грубо. Увы, некоторые люди понимают лишь этот язык. — Я не намерена с тобой ужинать, и встречаться у меня дома мы больше не будем. Если ты не примешь мои условия, сеансы вообще придётся отменить, — иду к двери, резко её распахиваю, давая наглецу понять, что разговор закончен.

Хаджиев отрывается от телефона, удивлённо вскидывает брови. Снова на жёстком лице расползается самоуверенная усмешка.

— До завтра, кукла Надя.

Он все же уходит, а я запираюсь на несколько замков и, прижав дрожащую руку к груди, опускаюсь на пол. Только не это. Только не повторение старой истории.

— Да что же мне так везёт?! — всхлипываю и даю, наконец, волю слезам.

Но я ошиблась… Новая история с прежней, на самом деле, не имела ничего общего. Потому что страшный человек, которого я ненароком впустила в свою жизнь, ранее даже близко не походил на того, с кем связалась сейчас.