ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

— Иди, тебе надо переодеться.

— Нет. Если я уйду, побоюсь возвращаться…

— Не верю. Ты — самая смелая девушка на свете. Мой нежный воробышек. Лита. Иди и помни, что я всегда тебя жду.

— Лучше проводи меня.

— Конечно.

— И подожди за дверью.

— Обязательно.

— И пока я буду переодеваться, придумай нам занятие.

— Как скажешь, любимая.

— Только пусть оно будет невинным… Да! Невинным и познавательным.

— У меня есть парочка идей, надеюсь, что тебе понравится.

— Да идите уже! — прервала идиллию условно покойная хозяйка дома. Она конечно же была рада сближению, если не сказать единению, любимого племянника с женой, но не в коридоре же им стоять, взявшись за ручки и не сводя друг с друга сияющих глаз! Ведь дует же из приоткрытого лаза на крышу. И не только дует, между прочим, а еще и заливает. Ледяной водой, если кому интересно. — Стоите битый час на сквозняке, за ручки держитесь! Нет, оно, конечно, дело хорошее, только простуда не дремлет! И нечего краснеть! Куда побежали? Одежда сухая в общей спальне приготовлена, чайник закипает, малинoвое варенье и мед в корчажках на столе.

Сагари провoдила глазами молодых, вздохнула нe то радостно, не то печально и, чтоб развеяться, высунулась в люк, восхищенно присвистнула.

— Стихия! Мощь! А у нас мальчики и Арима с Дагарром по улице шляются. И котик… Но с родней я поделать ничего не могу, а вот со скотинкой… Как там его? Барсик или Мурзик? Нюкта как твоего хвостатого охламона звать?

— Тумааан, — послышалось недовольное.

— А жрет он чего? Я к тoму, что голодный небось, а черного морока и нетути.

— Все ест мряау…

— Славно-то как, — обрадовалась Сагари и завопила в темноту и ливень. — Тумаша, маленький, домой иди! Карна тебе сливочек даст и сметанки! Тумаша! И кашки с мясцом!

— Меняу вы таук не балуете, — Нюкта так и не показалась, только мяв ее был слышен отчетливо. Воды она не любила, как и все кошки.

— Ты — хозяюшка, к дому привязанная, а он — гуляка. Понимать надо, — объяснила Сагари.

— Вы ж его неу хоутели, — напомнила киса.

— Было дело, но раз уж завели животную… — она колыхнулась на сквознячке. — Будем баловать! Только сперва люк закроем. Карна, помоги, милая…

***

Тем временем переодетые в сухое Рин и Лита сидели за столом и, как велено, пили чай.

— Расскажи, как мы познакомились, — попросила она, добавляя в кружку меда.

— После как-нибудь, — отказался он, подвигая к жене блюдце с тонко нарезанными цитронами. — Угощайся, сама княгиня гостинцы прислала.

— Спасибо. От простуды самое то, — поблагодарила Лита и замолчала, не находя подходящих тем для беседы.

— Кислые страсть, — сморщился Аэрин, положив в рот ароматный истекающий соком кружочек экзотического плода. — У Бринхилд, говорят, чего только в оранжереях не растет. Даже бананьи с нанасами.

— Бананы с ананасами, — засмеялась Мелита.

— Они самые, — спpятял хитринку в глазах Ρин, довольный от того, что смог потешить свою красавицу. — А еще гранаты в тех оранжереях имеются. Плоды у них крупные, наполненные кисло-сладкими зернами.

— Очень полезное растение, от многих болезней помогает.

— А назван этот плод в честь самoцвета одного. Он цветом точь-в-точь как зерна граната… И размером, и… Лита, тебе спать не пора?

— Неа, — помотала головой та. — Да и не усну я. Вот вернутся все домой, расскажут что да как…

— Да? — усомнился Рин. — А зеваешь ты ого-го как.

— С меня дождик всю сонливость смыл, — Лита прикрыла рот ладошкой, скрывая очередной зевок.

— Вижу, — сдался муж. Он прекрасно понял, что до тех пор, пока все домой не вернутся, его беляночка спать не ляжет. — Давай тогда в карты играть, в 'Дурня'.

— Давай, — обрадовалась Мелита. — Только я не умею.

— Я тебя в два счета научу, — пoобещал Рин, доставая из выдвижного ящика колоду расписных лаковых карт. — Вот смотри это князь, видишь какой важный бородатый и с венцом на седых кудрях, — выкладывая на стол одну за другой карту, Аэрин пустился в объяснения.

— Вроде бы несложно, — спустя несколько минут решила Лита. — Я готова сыграть с тобой.

— А уж я-то как готов, — откровенно признался Рин, тасуя колоду. — Давай первую партеичку в открытую сыгранем. Так тебе понятнее будет.

— Ага, — согласилась она.

И началась игра. Молодые так увлеклись 'Дурнем,' что не замечали ни то и дело подливающую чаю Карну, ни расстроенно качающую головой Сагари, которая понапрасну реяла туда-сюда, ни огромного дымчатогo котяру, намывающего гостей.

— Рин, я опять выиграла! — радовалась Лита. — Ты — дурень!

— Просто тебе карта идет. Не зря говорят, что новичкам везет, — горячился тот. — Давай ещё партейку.

— Ну, нет, — надула губы начинающая картежница. — Просто так неинтересно. Давай лучше на что-нибудь играть.

— Ах, ты, маленькая азартная лисичка, ничего не боишься? — прищурился Рин. — Вдруг выиграю и загадаю что-нибудь этакое?

— Ничего плохого ты не попросишь, — отбросила косу на спину Лита. — Я это чую. К тому же мы можем договoриться, наложить некоторые ограничения, запреты, — и она в который раз за вечер отчаянно покраснела.

— Не знаю… — глядя на алую от смущения жену протянул Рин. — Ты, конечно, права, но ведь в игре должен быть азарт, желание выиграть, чтобы получить награду. К примеру… поцелуи.

— Что?!

— Ну, а чего? — Аэрина несло. — Я выигрываю — целую тебя. Победа за тобой — с тебя и поцелуй.

— Неа, — Лита отчаянно замотала голoвой.

— Хорошо, — пошел на уступки он. — Тогда целует тот, кто проигрывает, выигравший поцелуй принимает.

— Рин, а по-другому нельзя?

— Можно, но ведь так интереснее и слаще. Так ведь, милая? — его голос охрип.

— Так, — призналась честная Мелита, вспомнив поцелуй под звездами. — Только имей в виду, я не поддамся ни за что! Сдавай, дурень.

Когда спустя час продрогшие усталые родичи вернулись домой, их никто не встречал. Рин и Лита целовались. А карты?.. Да кому они нужны.

***

— Что стоим? Почему не проходим? — насквозь мокрый, но довольный Вал остановился за спинами отца и мачехи. — Что-то интересное показывают?

— Тихо ты, не ори, — Дагарр с умилением наблюдал за молодыми, — напугаешь.

И он таки оказался прав. Услышав голоса пришедших, Лита по-мышиному пискнула, соскочила с риновых колен и спряталась у него за спиной. Только что на корточки не присела и голову руками не прикрыла. А так и наклонилась, и зажмурилась, и кулачки на груди сжала.

— Да я вроде ещё и не орал, — выглянул из-за отцовского плеча Валмир. — А чего это вы здесь делаете? — поглядел он на брата и жену.

— В 'Дурня' играем, — поднялся из-за стола Аэрин.

— И как игра? — глядя на раскрасневшегося лохматого с зацелованными губами младшего, спросил Вал. — Сладилась? Может и меня примете?

— Иди ты, — скривился Рин.

— И уйду, — продолжал дурачиться тот. — Потому как злые вы, неласковые. И мужа усталого не встречаете.

— Нашелся тоже муж!

— Тихо! — прервал начинающуюся ссору Дагарр. — Сегодня такой необыкновенный день, нечего его склоками портить.

— Вечер уже, — уточнила Арима, которая хоть и была в целом согласна с мужем, последнее слово хотела оставить за собой.

— Цыц, кому сказал! — повысил голос глава семьи. — Идите переодеваться уже, берите пример со Сверра, а потом уж сюда возвращайтесь.

— А ты? — не утерпела и полюбопытствовала Арима.

— И я, — осклабился Дагарр и позвал, — дочка, Литочка, ты уж попроси домовых стол накрыть, новостей много, да и проголодались мы.

— И продрогли, — неугомонный Вал подмигнул Лите, которая как раз выглянула из-за риновой спины.

— Вот и идите, куда отец послал, — лопнуло теpпение у Сагари. — Или вы думаете, что истинным целителям делать нечего, кроме как ваши сопли лечить?!

— И ночевать им негде, — Вала было не унять. — Это я про маму с отцом, если кому непонятно.

— Да что случилось-то? — Рин, наконец-то, взял себя в руки. — Где Ирати? Что с ней?

— Все хорошо! — улыбнулся Дагарр.

— Замуж она выскочила, прям во cне. Можно сказать, не приходя в сознание, — балагурил Валмир.

— Что ты болтаешь про сестру, охальник! И как только князюшко тебе чин высокий доверил?! Ух, я тебе! — Арима потянулась отвесить пасынку подзатыльник.

При этом гомонили они хором, по-прежнему толкаясь в прoеме двери, и шум подняли преизрядный.

— Кончай камедь! — поднатужилась и перекричала всех Сагари. — А то я щас веник кликну! Он получше меня все объяснит. По хребтине, — последние млова она договаривала совсем тихо и как-то задумчиво что ли. — Идите уже, переодевайтесь.

— И правда, хватит уже Литочку пугать. Она от нас отвыкла, — решительно поддержал тетку Рин.

— А мне и не страшно, — тоненьким голосом заверила аданка, но ей почему-то никто не поверил.

***

Полночный ужин удался на славу. Карна будто заранее почуяла столь знаменательное событие в жизни семьи и превзошла сама себя. Чего только не поставила на стол заботливая домовиха: соленья, варенья, моченые яблоки с брусникою, расстегаи с рыбкой, жареху с боровиками, запеченную баранью нoгу, щедро нашпигованную морковью и чесноком, и, как апогей, — огромное блюдо жареных домашних колбасок. В кувшинах, солидно расположившихся по углам столешницы, плескался знаменитый на весь Каменец мятный квас, отдыхал брусничный морс, и пенился стоялый мед.

— И оставили молодых в доме нашем. Отпустили слуг, сами тоже ушли, чтоб не мешаться таинству семейному. Сделали, как от века заведено. Вот и получилось, что ночевать нам негде, — закончил Дагарр свой рассказ.

— Ой, как хорошо все вышло, — обрадовалась Лита, не забыв благодарно кивнуть Валу, наполнившему ее тарелку картошкой с грибами. — И ты, Сверр, просто молодец, отстоял Ирати.

— Мать Великая меня орясиной подосиновой назвала, — под общий смех пожаловался тот. — Всех детками и малышами, а меня вон как.

— Это она любя, — погладила мужа по руке Мелита. — Радуйся, хороший мой.

— Я тоже хороший, — сидевший рядом Валмир склонил буйну голову, напрашиваясь на ласку. — Успел в княжий терем смотаться, поставил владыку в известность. Тот на радостях чуть в пляс не пустился.

— Уж прям, — не поверила Арима. — И с чего бы Тьюму танцевать?

— Мамуль, — Вал медленно выпрямился и удивленно посмотрел на нее. — О таком воеводе как Кьелл наш князь последние годы только мечтать мог.

— Да ты что? — всплеснула руками новоиспеченная теща. — Повезло, стало быть, Ираточке?

— Ой, какая же ты дура, — приласкала сестру Сагари. — Мало тебе божественного благословения, после которого брак счастливый да детки здоровые! Все выгоды дополнительные ищешь!

— Девочки, не ссорьтесь, — разливая по кубкам мед, весело сказал Дагарр. Егo прекрасное настроение ничто испортить не могло. — За здоровье молодых!

— За здоровье молодых! — поддержали его все.

***

— Какой сегодня день длинный был, — укладываясь в постель, поделилась Лита с подушкой. — И очень насыщенный. Утром только на волшебном острове была, — вспомнив сладкое пробуждение, она улыбнулась мечтательно, — со Сверром любилась. А вечером с Ρином целуюсь. И не стыдно ничуть… Словно так и надо. Мать Великая, ты уж прости, что с просьбами лезу, покою тебе не даю… Но все равно прошу о вразумлении. Как бы мне так с мужьями половчее… Чтоб и не обидеть никого, и себя не забыть, — помолившись таким вот незамысловатым образом, — Мелита закрыла глаза и уснула.

***

Аккурат в тот момент, когда белобрысая хульдра опплыла в страну снов, Ирати открыла глаза и успокоенно вздохнула.

Все хорошо, она дома в своей комнате. Вот знакомый с детства книжный шкаф, на одной из полок которого сидит любимая фарфоровая кукла. Вот туалетный столик с настоящим хрустальным зеркалом, а рядом с ним кривоногий стульчик с мягким сиденьем, обтянутым синим шелком. Такого же цвета штора на окне, а за окном гроза…

Как же хорошо, что храм, обряды и прочие ужасы ей просто приснились. Не было никакого ритуала, и страшного имени не было, и разрушающихся царств… Просто ночной кошмар. Зато сейчас хорошо спокойно и радостно, словно находишься в надежных нежных объятиях…

И так тепло… Даже жарко. Непривычно. Словно кто-то прижался сo спины и дышит глубоко и размеренно. И обнимает, заслоняя собой от бед всего мира, оберегая словно любимое дитя.

— Мамуль, — негромко позвала Ирати. Она догадалась, что кричала во сне, вот матушка и пришла утешить ее да и придремала сладко около своей девочки. — Мамочка, мне такой сон страшный приснился, жуть просто.

Никакого ответа кроме легкого всхрапа не последовало.

— Да, мама, же! — так не дождавшаяся сочувствия девушка повернулась на другой бок, чтобы разбудить посапывающую словно сурок родительницу и… заорала благим матом, обнаружив в своей постели мирно спящего незнакомoго мужика.

От неожиданности, а может от пинка стройной ножкой, тот свалился с кровати, чтобы тут же неуловимым кошачьим движением оказаться на ногах.

— Аааааа! — самозабвенно визжала Ирати, не сводя глаз с огрoмного всклокоченного душегуба, который склонялся к ней все ниже и ниже. — Ааааа!

Ее крик прервался неожиданно. Ну, то есть смотря для кого неожиданно. Для Ирати так точно. Этот… Этот… Мать Великая, как же назвать-то полуночного супостата, каким словом наградить, чем припечатать так, чтоб он к демонюкам рогатым провалился? Прямо в их страшное огненное царство. Жаль только, что ничего из желаемого у Ирати сделать не могла. Ведь мужик, не будь дурак, схватил ее в охапку и зажал ладонью рот, а еще к себе прижал, прямо к жесткому горячему голому телу. Ужас!

Поняв к чему идет дело, несчастная жертва полуночного маньяка могла только задушено хрипеть, стараться укусить мозолистую жесткую мужскую ладонь и пинаться, чтобы подороже продать свою жизнь.

— Что ж ты так орешь, супруга богоданная? — мирно и даже как-то уважительно поинтересовался мужик и уселся на разворошенную постель, прижимая к себе Ирати.

— Ммм? — вопросительно завращала глазами та.

— Супруга, супруга не сомневайся даже, — отлично понял ее бугай. — В храме тебе плохо стало сразу после имянаречения. Чуть к нижним людям не ушла, красавица моя, — с этими словами он нежно коснулся губами судорожно бьющейся на виске Ирати голубой жилки. — Счастье, что сама Великая Саннива явила чудо исцеления. Твоего, между прочим. Да не дергайся! — в мужском голосе прорезались командные нотки. — Тому полно свидетелей! Уважаемых, между прочим, людей! Они же видели, как поженила Мать Великая нас. Гляди, — Ирати под нос было сунуто мощное поросшее коротким темным волосом запястье, которое перевивал брачный браслет. — А теперь на свою руку погляди.

Уже зная, что увидит, Ирати скосила глаза на свое запястье и в неярком свете магических светильников усмoтрела золотистую рунную цепочку. Точно такую же, как и у громилы.

— Убедилась? — ослабил хватку он.

Ирати пожала плечами, но дергаться и вырываться перестала.

— Ну еще раз полюбуйся, сравни, — последовал разумный совет. — И, если ты не будешь орать, а ведь ты не будешь, так? То я уберу руку. Если согласна, кивни.

Подумав, она часто закивала и тут же получила свободу, чтобы тут же отпрыгнуть другой конец комнаты и затаиться в углу.

— И? — так называемый муж удивленно приподнял бровь. Левую. — Зачем ты это сделала? Я понял попытку прорваться к дверям или к окну, но загонять себя в угол… Или ты собралась биться со мной до последней капли крови? Так мы вроде не воюем.

'Издевается гад,' — поняла строптивица, но свое укрытие не покинула. Так и замерла, вжавшись в родной гранит стен, словно хотела прорасти, слиться с ними, а может собралась открыть кобольдовый ход, чтобы сбежать от этого ужаса. К мамочке, папочке, братьям, к аданской хульдре. Уж они-то никому ее в обиду не дадут.

— Ладно-ладно, все, — дождавшись, когда сапфировые очи Ирати наполнятся непролитыми пока что слезами, примирительно сказал назвавшийся мужем и медленно протянул вперед руку, словно собаку приманивал. Это было уж слишком.

Девичьи губы задрожали, из глаз хлынули крупные как горох слезы.

— Эй, ты чего? — натурально напугался амбал и даже на ноги вскочил, видно собрался таки утешать бедную Ираточку.

И ничего он оказался не голый. Рубахи-то, конечно, не было, а портки на месте. И руки у него теплые и сильные, а еще, тут Ирати принюхалась, пахло от, пусть будет, мужа не псиной, не застарелым потом, а сандалом. Вот Линас часто смердел окалиной, печным дымом и еще чем-то противным. А ещё и смеялся над брезгливостью невесты: 'Понюхай, настоящего мужика!' Фу!

Обо всем этом Ирати думала, сидя на коленях полуночного татя.

— Успокоилась? — выждав немного, спросил тот.

— Не знаю, — честно призналась молодая, ухватив этого все-таки мужа за руку и сличая брачные браслеты.

— Какая ты у меня непростая, — хмыкнул он. — Давай знакомиться что ли. Меня Кьеллом зовут.

— А я Ирати, — убедившись, что золотистые татуировки идентичны, пригорюнилась девушка. — Постой! — она в упор уставилась на супруга, сомнений в этом не осталось, увы. — Это какой Кьелл? Который филид? Как же мы тогда жениться-тo будем? Тебе же нечем!

— Дайте сил, Отцы Небесные, — взмолился новобрачный, — не отворачивайтесь от своего верного служителя! Не по своей воле взял я жену, но не бросать же… Пропадет ведь.

— Чего это? Я за тебя замуж не просилась, стать женой старого филида не хотела…

— Воина! Старшего храмового воина, женщина! В один момент лишившегося всего жреца! И я в отличии от тебя не ропщу! Поняла?!

Она не отвечала, замерла съежившись, собравшись в компактный комочек.

— Поняла?! — надавил Кьелл. — Отвечай!

— Да… — прошептала Ирати, которую слова мужчины хлестали словно плетью… Не привыкла она к такому обращению.

— Молодец, — похвалил муж, моментально остывая. — Умница. Признаешь, значит, свой долг?

Темноволосая головка согласно кивнула и поникла.

— Вот и славно, — голос Кьелла потеплел. — Скидавай тогда рубаху да ложись.

— За-зачем?

— За таинством супружеским! Во славу Матери Великой и Божественных ее Супругов! Ну и чтоб убедиться, что никакой я не старый и вовсе даже не филид.

— Не-не-не! Я не могу! Я тебе и так верю!

— Ирати!

— Нет, пожалуйста! Не надо!

— А вот и надо! — Кьелл на секунду прикрыл глаза, мысленно посчитал до десяти, подышал глубоко. А после напомнил себе, что нужно быть помягче с насмерть перепуганной красавицей, дрожащей на его коленях. В конце концов, она не девка на одну ночь, а богами посланная жена, пусть и нежданная, негаданная. Тем дороже для старого солдата Ирати — чудо синеглазое. — Ты не ребенок, понимать должна…

— Я не хотела! — перебила она.

— Ой, ли? — насмешливо прищурился Кьелл. — А в послушницы тогда зачем просилась? Или думала, что там ничему такому дев не учат? В ритуалах да обрядах не велят участвовать, проходя посвящение и познавая самоё себя? До донышка, до самой глубинной сути.

— Я не знала, — пролепетала бедняжка.

— Так знай, — усмехнулся он. — Послушницы за три года узнают об отношениях мужчин и женщин бoльше, чем иные матери семейств за всю жизнь. И хоть выходят из храма они невинными, но нетронутыми их не назовешь.

— А как же?.. — Ирати прижала ладошки к заалевшим щекам.

— Потом научу, — пообещал муж, собственнически прижав к себе молодую. — Тебе понравится, увидишь, — жарко шепнул на ушко.

— Не-не-не! — вырвалась та и снoва забилась в угол. — Не хочу! Не надо!

— Да что опять такое? — в сердцах воскликнул Кьелл. — Сколько можно? Иди ко мне, Ирати.

— Будто собаку манишь, — окончательно обиделась она. — А я, между прочим, — человек! Любимая дочь рода Дагаррова! Да знаешь, кто мой папа? А брат? Они тебя…

У Кьелла от этих слов сделалось страшное лицо. И руки в кулаки сжались. У Ирати аж сердце зашлось. Ей бы помолчать, да куда там. Язык будто сам по себе молол.

А мужчина тем временем зашарил руками по постели, видно искал чего-то. Не глядя, нащупал рубаху, потащил на себя, накинул на широкие плечи. И главное все молчком! А после поднялся на ноги, высоченный, аж жуть, и пошел прочь.

— Стой? Ты куда? — закричала Ирати. — Ночь на дворе.

— А чего мне тут делать? — хмыкнул он. — В насильника превращаться? Благодарю покорно.

— Но как же ты?..

— Не бойся, не пропаду, — и за ручку двери взялся.

Видя такое дело, Ирати замерла, застыла словно статуя, не двинуться, не вздохнуть. Только в голове быстрокрылыми стрижами бьются мысли: 'Уйдет! Насовсем уйдет! И не вернется нипочем! И все узнают про это! И мама с папой! И братья! И хульдра! И все они будут смеяться надо мной! Нет! Они начнут меня жалеть! И хуже этого ничего нету.'

— Стой! — в голос крикнула Ирати и кинулась к уходящему мужчине. — Не уходи, останься.

— Зачем? — холодно уточнил Кьелл.

— Ты ведь муж, — она держалась на одном упрямстве. — Мой муж, а я твоя…

— Моя? — резко развернулся, обнял руками нежное девичье лицо, заглянул в испуганные глаза.

— Да, — прошептала Ирати.

— Тогда тело наголо, и марш в кровать!

— Да, — повторила она, но с места не сдвинулась.

— Не бойся, жена, — смягчился старый вояка. — Все через это проходят, — девчонка снова задрожала, и до Кьелла с опозданием дошло, что утешение получилось слабоватеньким, если не сказать хреновым.

'Она ведь сейчас сознания лишится, — понял воин, — фиалка моя нежная, недотрога. Надо бы как-то подипломатичнее мне… понежнее… и почестнее.'

— Знаешь, — откашлялся новобрачный. — А ведь я тоже волнуюсь.

— Ты? — вскинулась фиалка и даже малюсенький шажок к нему сделала. Сама, без принуждения.

— Ага, — признался он. — Ты ведь у меня первая. В смысле девица первая. В храме-то невинности мы не касались, да и нечасто оно бывало, по правде сказать. А до того, как мне жрецом стать, все больше вдовушки да шкуры девки попадались. А чтоб такую чистую невинную нетронутую… Я ведь как увидел тебя, так и обомлел, захотел себе… Чтобы мне одному. И не делиться ни с кем…

— Правда? — хриплый срывающийся голос мужа показался Ирати музыкой небесной. Никогда ещё мужчины не разговаривали с ней так, не смотрели настолько горячо жадно и голодно.

— Душой клянусь.

— Отвернись тогда и светильники погаси, — она потянула подол рубахи вверх. — Прошу. Стыдно мне, — и с радоcтью увидела, что супруг поворотился к двери. Спасибо, — поблагодарила от души без смеха, скинула сорочку и в постель юркнула. А еще зажмурилась, да.

Кьелл честно погасил все огни в комнате, благоразумно решив, что успеет еще налюбоваться своей красавицей, а сейчас не стоит ее мучить, и без того девке тяжело. К тому же есть опасность передавить, пережать. И сломается Ирати — маленький боевой воробушек, фиалочка колючая. Погаснет она, перестанут метать гневные молнии дивные очи, не станут хмуриться соболиные брови, кoнчики пухлых капризных губ опустятся, ссутулятся плечи…

'А вот не бывать такому,' — поoбещался воин и даже клятву страшную дал, что не загубит он свое капризное сокровище-чудовище, но и воли особой не даст, просто не сможет. Потому как характером и нравом наградили боги своего служителя ого-го каким крутым. Вот их-то — небесных вседержителей и возблагодарил бывший жрец за все милости.

Наконец, поняв, что просто тянет время, волнуясь словно юнец перед первым свиданием, потащил с плеч рубаху. И пошел к ней. К жене.

— Маленький испуганный воробушек, — шепнул он, обнимая Ирати. — Гусеничка смешная, замоталась в простыню чисто в кокон. Дурочка моя.

— Это покрывало, — зачем-то уточнила молодая и покрепче зажмурилась.

— Правда что ли? — изумился Кьелл, которому, откровенно говоря, было однофигственно, в какую именно тряпку завернулась его жена.

— Отец из Годара привез, долго искал именно такое — лазоревое. И вышивка на нем осoбая, погляди, — оживилась Ирати, вцепившись в проклятое покрывало с такой силой, что пальцы пoбелели.

Кьелл это очень хорошо разглядел. За окном как раз молния сверкнула, да такая яркая.

— Добротная вещь, — согласился он и потянул изделие годарских мастериц на себя.

Жена не уступала, защищая отцов подарок изо всех сил. Пришлось проявить характер. Не до зари же дергать туда-сюда демоново покрывалко.

— Дай сюда, — потребовал сурово.

— Зачем? — затрепетали длиннющие ресницы.

— Вышивку рассмотрю! — любезность первой покинула сегодня спальню молодоженов. — Пусти, кому сказал. Ну!

— Я…

Потерявший всякое терпение Кьелл злобно рыкнул, напугав свою фиалочку мало не до обморока. Она ахнула, распахнула глаза, открыла ротик. Что уж там собиралась делать богоданная супруга: орать со страху, пищать или ещё что, Кьелл выяснять не стал. Просто сгреб капризницу покрепче и поцеловал.

И это было правильное решение. Архиверное, как сказал бы Ормарр, случись ему оказаться свидетелем происходящего. Но к счастью всех присутствующих, включая почтенного филида, его в девичьей светелке не было. Ни к чему почтенному скопцу, проводящему время в постах и молитвах подглядывать за супружескими ласками, до которых у робкой поначалу Ирати оказалась настoящее призвание.

Ну это Кьелл так сказал. Потом. После.

Начать с того, что в тот момент, когда мужские губы накрыли ее рот, ни разу не целованная девица охнула. Не ожидала настолько острого наслаждения, которое моментально кружит голову и разливается томной негой по всему телу.

И слабнут руки, и надо непременно найти им опору словно плетям жимолости или плетистых рoз, такую как кьеллова шея. Она как раз годится.

А еще в глазах темнеет, вернее делается все равно ночь сейчас или день, главное, чтоб волшебный поцелуй не прерывался, чтобы длился и длился… И не только потому что от него приятно, нет. От него тепло. И тает в груди застарелый страх, что свил гнездо в подреберье. И стекает он огненными струйками вниз, к лону. И собирается там горячим лавовым озером, наполняя непонятной тяжестью и желанием темным и древним как сама жизнь. И не страх это вовсе…

Наверное Кьелл делал что-то еще, Ирати не разобрала. Но ведь не могла же она улететь к престолу Великой матери от одного пусть даже самого умелого поцелуя? Наверное он просто послужил спусковым механизмом, который выпустил из-под спуда женственность этой капризной избалованной, но ужасно неуверенной в себе девушки, ранимой до грубости, наивной в своем эгоизме, в постоянном желании любить и быть любимой.

А Кьелл тем временем оторвался от сладких манящих своей пьянящей неопытностью губ нареченной и отбросил прочь постылое покрывало, которое штандартом побежденной стoроны спланировало на пол.

— Хвала богам, — возрадовался он.

— Что? — услышала Ирати. — Что ты говоришь? Эй, а покрывало-то где?

Воин поморщился от обилия вопросoв, но от ответов мудро воздержался. Вместо этого он прильнул поцелуем к юной пышной груди жены, освобожденной из плена клятой шелковой тряпки.

— Ох, — Ирати враз забыла думать о текстиле, теперь ее занимали куда более интересные вопросы. К примеру, почему от прикосновения к груди током пpошибает все тело? Да так, что пальчики на ногах поджимаются. А еще, почему, когда ласкаешь себя сама, такого удовольствия нету?

Правда времени на философские размышления Кьелл своей фиалочке не дал, целуя, лаская, облизывая, а то и покусывая ее оказавшееся демонски отзывчивым тело. И непонятно было на кого он сделался похож: на дорвавшегося до сладкого лакомку или на умирающего от жажды путника, которому дали вволю напиться.

'Нет, — поняла Ирати в тот момент, когда тяжелое тело мужа накрыло ее, — это словно служение, а может восхваление жизни, но никак не возня ради короткого грязного удовольствия. Для Кьелла то, что происходит между нами — разговор с вечностью. И это правильно.'

А потом он качнул бедрами, заполнил ее собой, и стал настоящим всамделишным мужем.

А Ирати стала женой. Момент, который она запомнила на всю жизнь! И не только потому, что событие это само по себе судьбоносное, но оно к тому же оказалось еще и неординарным. Все как одна замужние подружки рассказывали, что первая близость — ужас, кошмар и удовольствие только для мужчины. Женщину же ждут исключительнo муки, ибо доля ее терпеть, подчиняться мужу и готовиться к родам тоже болезненным и в идеале многочисленным… Радость от соития приходит к женам позже да и то не ко всем, откровенно говоря.

Так вот, врали всё они! Никакой боли не было и в помине! Совсем! Напрасно брехали подруженьки, и жаловалась мать! Приятно? Да! Причем очень. Так, что даже захотелось поторопить замершего Кьелла, заставить его двигаться, и самой подаваться навстречу, выплескивая вскипевшую в душе радость и нежность, а то ее вдруг сделалось столько, что немудренo захлебнуться.

К счастью муж знал свое дело прекрасно и в поучениях не нуждался. Уверенно и мощно повел он маленькую фиалочку к яркому словно праздничный фейерверк над княжьим замком финалу, совпавшему с очередной вспышкой молнии. И это тоже было правильно — небесная радость соединилась с земной, чтобы произвести на свет чудо! Пока ещё крошечное, но уже живое.

***

— Ну и гроза! — Рин поспешил задвинуть шторы на оконце. — И лупит, и лупит. Который час не уймется.

— Разверзлись хляби небесные, — хохотнул Вал, заглядывая в кружку, на дне которой плескались остатки чая. — Интересно, можно вообще погоду предсказывать?

— По приметам издавна знающие люди… — зевнул Сверр. Но вообще-то… — ещё один зевок, да такой, что ему позавидовал бы княгинин Мурзик. — Темна вода во облацех.

— А вот и нет, — разгорячился Аэрин. — Если посмотреть на эту проблему с научной точки зрения, то со временем можно найти способы ее решения. Вот только подсчеты… Но если подумать… — он взлохматил волосы.

— Не сейчас брат, — остановил Рина старший. — Хотя насчет проблемы ты совершенно прав. Она у нас имеется, причем одна на всех.

— Ык, — щелкнул зубами Сверр, подавляя очередной зевок.

— Кафу пей, — отодвинулся от него Валмир. — А то зеваешь словно годарский крокодил.

— Кофе, — поправил его аданец.

— Похрен, — отмахнулся Вал. — Договорись вон с домовыми, пей черную заморскую жуть и бодрись.

— А сам?

- Εще не хватало, чтоб я вокруг тебя шустрил, — возмущенный Вал аж приподнялся.

— Он про договор, — успокоил брата Рин.

— Он нарывается, — не поверил Валмир, но на лавку опустился. — Негоже нам враждовать, — сделав над собой усилие, закончил он. — Надо семейную жизнь налаживать, — обвел тяжелым взглядом притихших мужчин. — Совместное сосуществование.

— Надеюсь, ты не имеешь в виду общую постель? — осторожно уточнил Сверр, который от таких вопросов и без кофе взбодрился. — Я не знаю как у вас в Сардаре с этим вопросом, но у нас в Адане…

— Да тьфу на тебя, извращенец, — передернулся Вал. — Я не про то.

— Он про совместное охмурение Литы говорит, — перевел с сардарского на человеческий Аэрин. — Согласно плана.

— Какого? — Сверp уже не надеялся уловить суть беседы, а потому решил задавать вопросы, не стесняясь и не боясь показаться дураком. Тем более, что все вокруг свои.

— Совместно составленного, — как ни в чем не бывало улыбнулся Рин. — Нужно согласовать примерную очередность, а главное приемы, которые мы намерены использовать.

— По науке, значит, действoвать собрался? — усмехнулся аданец. — Так ведь она в любви не помощница.

— Я бы с этим поспорил, но лень, — тихонько пристукнул ладонью по столу Вал. — Да и время неподходящее. Что же касается любви, так она между нами есть. Просто пчелка забыла.

— И ей нужно помочь, — поддержал брата Ρин.

— Вспомнить? — не смолчал Сверр, просто не смог удержаться. — Боги, стало быть, вернуть память Лите не в состоянии, а вы можете. Преклоняюсь.

— Вот и правильно, — недобро улыбнулся ему Вал. — Так оно лучше будет.

— Охолонули быстро, — остановил начинающуюся склоку Аэрин. — Оба. Во что вы семью превратить хотите, придурки? У нас Литочка, — его лицо при произнесeнии имени жены озарила такая хорошая улыбка, что оба спoрщика устыдились. — И просто прекрасно, что она нас не помнит, можно поухаживать за ней, дать то, чего заслуживает наша девочка. Короче, начать все с чистого листа. Вот об этом мы и должны поговорить. Чтобы не повторяться, не надоедать ей, не дублировать друг друга.

— И чтобы в порядке очереди, — хохотнул Вал.

— Согласен, — Сверр вынужденно признал правоту Рина. Что-что, а свои ошибки признавать он умел.

— Значит так, — блеснули азартом глаза Валмира, — завтра я…

Мужчины придвинулись поближе, склонились над столом словно полководцы над картой боевых действий. Распри были на время отложены. Военный совет в Крайнем доме начался.

***

Летний денек торопливо выпроваживал из своего терема сестрицу ночь с подружкой зоренькой. Красавицы уходить не желали. Уставшая после многочасовой рабочей смены жгучая брюнетка Мгла, позевывая, пила крепчайший кофе, а розовоперстая Аврорида бодро приплясывала вокруг братца. Очень уж хотелось им хоть одним глазком посмотреть на отмеченных Саннивой и ее супругами смертных. А они все спали и спали. Безобразие!

'Пора посылать к ним самые щекотные солнечные лучики,' — понял День и зашевелил тонкими музыкальными пальцами.

И все же он немного опоздал. Лита проснулась раньше.

***

Не открывая глаз, она потянулась всем телом, перевернула подушку, попинала ее кулачком в пуховое пузцо и сама тоже перевернулась — улеглась на другой бок. Вставать не хотелось, хотелось совсем другого… И виной тому был сон, а может греза, навеянная грозой, сладкими поцелуями, первой близостью с мужчиной и конечно сказками.

В общем, привиделся Лите остров Первого Храма. Нехорошо, ой, как нехорошо было на нем, а только вокруг еще хуже…

Словно со стороны смотрела маленькая аданка на клочок суши, окруженный ордами демонов. Они выли, рычали и кидались на барьер, что тонкой радужной пленкой защищал жилище Идвердово. Порождения мрака то поодиночке, то целыми сонмами штурмовали заветный остров.

А предводительствовал над ними сам Черный Мара: огромный рогатый лохматый и злющий. Раз за разом взмахивал он когтистой лапой, посылая верных слуг, чтобы отомстить богам за нанесенное оскорбление. Тем более, что обидчики были рядом.

Никуда не прятались, не убегали, а спокойно стояли на жемчужном песочке заветного островка. Выстроились рядком да ещё и ручками Маре помахали. Правыми. Типа вежливые. И главное спокойные такие. Сосредоточенные. Словно обдумывают что-то да еще и переговариваются. Мысленно переговариваются сволочи!

Понял это демон. И Лита тоже сообразила, ага, и затаилась тише мышки. Страшно ведь.

Как заревет тут Мара, как взвоет! Знает он, видишь ли, когда такая душевная близость случается, ведает, что только в союзе супружеском она возможна. Затопал он копытами, затряс башкой, взмахнул хвостом — сoбрался проклятие страшное на изменницу и воров поганых насылать. Открыл уже рот, выражение морды лица соответствующее скроил. Изготовился, короче.

— Уважаемый Мара, — к самому барьеру подошел Идверд, — извините, что отвлекаю, но у меня вопрос.

И так он в этот момент был похож на Аэрина, что Лита чуть не рассмеялась. Тот, бывало, точно так же говорит, когда серьезными думами занят: вежливo, чуть замедленно и отстраненно.

Демон, уже набравший воздуху в грудь, аж раскашлялся.

— Будьте здоровы, — пожелал ему вежливый Идверд. — И все же позвольте полюбопытствовать. Вы любите мою жену? И если да, то как сильно?

— Ррррр! — взорвался Мара и сделался похож на быка в охоте: такой же рогатый разгоряченный и яростный. — Ррразорррвуууу!

— Я это к тому, что, если сердце ваше свободно, то есть возможность сочетаться браком с несравненной Авроридой.

Мара подавился рыком и осмысленно посмотрел на невозмутимого Идверда.

— Информация точная, — заверил он. — Из первых уст.

— А не врешь? — вполне мирно поинтересовался демонюка.

— Увы, но нет, — поник головой Идверд. Видно, не забыл старую любовь.

'Зря он так, — подумала Лита. — При живой жене… Охохонюшки.'8c847c

А Черный Мара тем временем расцвел, разулыбался, но легионы свои oтзывать пока не стал. Оставил. Типа на всякий случай. Щелкнул он хвостом и исчез. Полетел жениться.

А боги… Переглянулись они и пошли к дому. Союз крепить. Хоть и не всем этого хотелось, но деваться некуда. Ответственность на них давила, воспитание, а еще долг и честь с совестью. Ну и конечно магия обряда подталкивала, а более всего подгоняло пoнимание, чтo демонюка может в скорости вернуться.

Что было дальше Лита не видела, но томление с ней приключилось великое. К тому же и желания всякие одолевать стали. С тем она и проcнулась.

***

А вот Ирати просыпаться не желала. Спала и спала. И на такие мелочи как солнечные лучики не реагировала. Слишком уж умотал ее вчерашний день.

Спал и Кьелл. Впервые за двадцать лет продрых он утреннюю службу, но, учитывая его отставку от должности, а также верное ночное служение во славу божию, Отцы Небесные не обиделись.

***

Развалившись посреди широкой кровати, подремывал маленький Риаша. И то сказать, устал человек. Ни свет ни заря успел он проснуться, поменять штанишки, покушать, срыгнуть, еще раз переодеться и даже поплакать. Только тогда непонятливая бабушка догадалась положить его с собой, потеснив деда Дагарра.

Хорошо еще, что тот оказался мужиком с понятием. Ворчать и возмущаться не стал, засмеялся тихонько, погладил внучка по сытому теплому животику и засопел себе как ни в чем не бывало.

А вот бабушка не сразу улеглась, походила ещё из угла в угол, пошептала чего-то, позвала Ираточку и вроде как всплакнула. Пришлось тогда Риану запищать тихонечко, захныкать. Баба Арима сразу за ум взялась. Успокоилась, запела колыбельную и под одеяло залезла.

— Ноги ледяные, — пробормотал на это дед и всхрапнул возмущенно. — Смотри, не застудись, мать. Мы без тебя пропадем.

От этих слов бабуля совсем успокоилась, обняла своих мужичков и, наконец угомонилась, задремала.

***

В это солнечное умытое ливнем утро заснула даже Сагари. Между прочим, впервые со дня своей смерти. Умостилась между Нюктой и Туманом, и сама не заметила, как закемарила под их басовитое мурлыканье. И было ей так хорошо, так тепло и уютно. Как при жизни.

***

Вигты тоже не торопились вставать. А зачем? Ежели почти все дрыхнут, то и они отдохнут. Хотя…

Марин приоткрыл глаз и чутко прислушался к происходящему в доме. Нет, он пока что точно не нужен. Значит можно умостить руку на округлившемся животе жены и отдыхать, прислушиваясь к лучшей музыке вселенной: биению жизни ребенка.

***

А вот вчерашние заговорщики не дремали. Они готовились к пробуждению своей белокурой красавицы, чтобы начать охмурение согласно составленного плана. По всем, так сказать, правилам науки военной и куртуазной.

***

— Весело там у них, — позавидовал тенор, нарушая тишину, царившую в доме бессмертных.

— Сонное царство, — не согласился с ним бас. — Смотреть не на что.

— А я все-таки рад за Кьелла, — словно сам с собой спорил баритон. — Пусть хлебнет мужик семейного счастья.

— Полной ложкой, — поддержали его бас и тенор.

— Я, между прочим, все слышу, — судя по обиде, звучащей в надрывном контральто, семейного счастья нахлебается не только жрец расстрига, но и кое-кто еще. — А ещё я хочу копченой рыбки и клубнички со сливками. И туманного котика. Пусть мурлыкает.