Глава сороковая: Катя

Глава сороковая: Катя

— Катя, я тебе не позволю!

У меня странное державу от происходящего, хоть на этот раз сцена разворачивается уже не в нашем с Кириллом доме, а на пороге дома моего отца, где он успевает обежать меня, немного запыхавшись и покраснев от спешки. Мне приходится остановиться, потому что на лице отца не только воспаленная краснота, но паника и немного злости. И почти неприкрытая мольба.

— Ты не должна уходить к нему, чтобы он ни говорил, — отдышавшись, повторяет отец.

Несколько минут назад он сказал то же самое, и мне пришлось еще раз повторить приготовленную специально для этого разговора речь: о том, что я люблю мужа, что доверяю ему, что мы готовы пройти через все, если будет рядом.

— Ты же… ничего не знаешь…

— Я знаю, что мне хорошо с ним, и что я никогда бы не родила ребенка от человека, которого не люблю. И еще я знаю, что не хочу выбирать между тобой и ним, и если я действительно тебе дорога — ты отодвинешься и дашь…

— Ты сделаешь, как говорит отец, маленькая дрянь, — перебивает меня голос мачехи. Она стоит у меня за спиной, я чувствую противное колкое дыхание всем затылком. — Он желает тебе добра.

Мне страшно к ней поворачиваться, страшно, что она снова попрет на меня угрозами, от которых у меня почему-то немеют кончики пальцев и губы, но я все равно это делаю. Пусть не думает, что меня так легко сломать.

У Татьяны перекошенное от злости лицо, узкие, как у взбешенной кошки глаза и ноздри, похожие на кожаные крылья костлявой твари. Все это составляет страшный… и смешной образ. Я ведь помню, что раньше она всегда давила меня своим авторитетом, говорила, что делать и что не делать, и мы все время спорили, хоть и пытались делать это не так явно и в интеллигентной форме. Татьяна до сих пор думает, что может влиять на меня проверенными методами.

— Я сделаю так, как считаю нужным, — спокойно, собравшись духом, парирую ее требование. — Точно не спрашивая совета у посторонней женщины.

У Татьяны на лбу написано, что она спит и видит, как бы ударить меня посильнее, и только присутствие отца останавливает ее от этого акта «вколачивания мудрости в бестолковую голову».

Хотя она все-таки заносит руку как раз в тот момент, когда я уже успела списать ее со счетов. Наверное, хотела дать мне пощечину, потому что, когда ее кулак поднимается в самую высокую точку, Татьяна разжимает пальцы, забыв о зажатом в них телефоне.

Он падает.

Мне под ноги, стукнувшись сперва экраном, а потом, совершив странный кульбит, подскакивает и переворачивается, чтобы на этот раз показаться «лицом».

Я даже не сразу обращаю внимание на то, что у нее на экране, потому что как-то интуитивно «цепляюсь» взглядом за более яркие и четкие пятна ярлыков. Но это длится лишь мгновение, потому что ее экран подсвечивается еще раньше — и посреди рабочего стола всплывает входящее сообщение в вайбер.

Татьяна так быстро хватает его, что у меня нет никаких шансов прочитать содержимое. И я бы даже не старалась, потому что ее секреты волнуют меня меньше всего. Но в имени отправителя слишком уж странно знакомое слово.

Пианист.

Я не верю в такие совпадения.

И Татьяна это прекрасно понимает. Она нервно сует телефон в карман пиджака и натянуто, едва-едва не срываясь на крик, пытается отмахнуться от отца и его вопросов насчет того, все ли работает и не пострадали ли ее контакты, но, когда мы смотрим друг на друга, я вижу яркую и сочную панику, от которой становится тепло на душе.

— Пианист? — вслух спрашиваю я.

От удивления у Татьяны вытягивается лицо.

Она явно не ожидала, что слабачка, которой она всегда меня считала, рискнет дергать ее за усы. И уж тем более не станет этого делать под угрозой быть разоблаченной во всяких гнусностях.

— Рада, что у тебя отменное зрение, — сухо огрызается она. И вдруг, переменив свое мнение, говорит: — Отпусти ее, Александр, пусть идет к своему ненормальному. Сапоги должны быть парой.

Мне ужасно хочется уличить ее в какой-то пока совершенно непонятной мне игре, но бывают моменты, когда отступление дает больше выгоды, чем натиск, и сейчас как раз такой. Если я хочу узнать то, что память никак не желает отдавать добровольно, придется постараться.

И я должна рассказать все Кириллу.

Но когда я приезжаю в кафе — с огромным опозданием из-за сцены с отцом — Кирилл ждет меня не внутри, а на улице, прямо под тягучим, как желе, монотонным ливнем. И вместо того, чтобы обнять меня, сгребает в охапку, словно старую ненужную игрушку, и прижимает спиной к холодной стене, практически вминая меня в жесткую и колючую каменную кладку.

У него кровь из носа, которая стекает по подбородку и делает губы алыми.

У него взгляд безумца.

— Куда ты на хрен подевалась, Золушка?! — зло и прямо мне в лицо. — Почему я искал тебя и не мог найти, а ты вдруг появилась перед самым носом, словно сраное привидение?!

Если он не разожмет руки, то обязательно что-то сломает. Поэтому мне просто необходимо что-то ответить, хоть я понятия не имею, о чем он говорит.

— Кирилл, пожалуйста…

От боли я даже не могу закончить предложение, пытаюсь высвободиться, но становится только хуже. На любое мое действие пальцы мужа у меня на плечах сжимаются еще сильнее, пока я не вскрикиваю почти в полный голос.

Только после этого взгляд Кирилла начинает медленно трезветь, становится осознанным, и он вдруг так резко отпускает меня, что от внезапной свободы я с трудом удерживаюсь от падения, да и то лишь потому, что успеваю схватить его за локоть.

Кирилл жестко сбрасывает мою руку, отодвигается, ероша совершенно мокрые волосы. Он снова выглядит совершенно потерянным, таким, как в тот день, который остался единственным трезвым и ярким воспоминанием в моей жизни: потоки дождя по пленке, под которой, словно кораблик в колбе, контуры татуировки лабиринта.

Он дорог мне. Я боюсь его, потому что не понимаю, не знаю, что говорить и как говорить, иду наощупь каждый раз, когда нормальные пары делают все с широко открытыми глазами, почти всегда наверняка зная, каким будет результат.

И несмотря на все это…

Я не хочу его терять.

— Прости, — говорит Кирилл через плечо, но в его голосе нет ни намека на сожаление. Не важно, что это меня он только что наградил парой свежих синяков. С таким же безучастным видом он мог бы просить прощения у стены, если бы сбил об нее кулаки. — Где ты была?

— У отца. — Я пытаюсь вспомнить все сегодняшнее утро, чтобы убедиться, что точно говорила, куда поеду. Хотя, это просто нелепость какая-то, потому что до дома Морозова меня отвез водитель Кирилла. — Спроси своего водителя, если не веришь на слово жене.

Получается грубее, чем хотелось бы, и я снова напоминаю себе, что должна быть сдержаннее, потому что у него сейчас не самый простой период и потому что так получилось, что теперь в его жизни нет Лизы, которая, даже в моих обрывочных воспоминаниях, почти всегда была рядом. Тем непонятнее ее поступок, из-за которого жизнь Кирилла перевернулась с ног на голову.

Нет, снова не так.

Наша с ним жизнь перевернулась с ног на голову.

— Я видел тебя здесь. Совсем недавно. Минут пятнадцать прошло. С Ерохиным. — Он говорит болезненно режущими мое терпение рваными фразами.

— Что? — не понимаю я. И снова, в который раз, мысленно считаю до бог знает какого числа, чтобы привести в порядок мысли и терпение. — Кирилл, я только что вышла из такси. Я была у отца, меня там видели все. Я не понимаю, о чем ты говоришь.

Вместо ответа он подталкивает меня под козырек у входа в кафе, но тут же одергивает руки, как будто ему все так же противны мои прикосновения. И сейчас это абсолютно взаимно, потому что мы сторонимся друг друга, как будто два несмешиваемых химических компонента, которым достаточно обменяться хотя бы парой капель, чтобы убийственная реакция разъела плоть до костей.

Я была уверена, что после того нашего разговора неделю назад, когда мы решили начать все заново — в который уже раз? — неприятное ощущение от его рук больше никогда не вернется, но оно здесь: большое, липкое и страшное.

Кирилл молчит. Пару раз приподнимает плечи в глубоком вздохе, как будто собирается с силами для чего-то важного, решающего — и все равно отмалчивается.

— Я видел тебя здесь, я видел. Я не сошел с ума. Я видел.

Он повторяет эти слова так много раз, что я, в конце концов, не выдерживаю и прошу его становиться, потому что — боже помоги! — сама начинаю верить, что он мог меня видеть. В мозгу зреет образ параллельной реальной, расслоения миров, чего угодно, что может быть лишь в книгах и компьютерных играх, но вот-вот, кажется, станет частью моей реальности.

Нужно очень сильно постараться, чтобы взять себя в руки, собраться с мыслями и, превозмогая нечеловеческое внутренне сопротивление, все-таки сблизиться с мужем, пробраться почти тайком, шпионкой, чтобы в итоге встать прям перед ним. Он пытается отвернуться, когда я обхватываю его лицо ладонями, скрипит зубами, но в конечном итоге сдается. Я терпеливо жду, пока мой Потерянный принц сфокусирует на мне внимание, пока с его темных глаз спадет дымка, и снова очень осторожно проторяю вопрос:

— Кирилл, ты уверен… что это была я?