Глава пятидесятая: Катя

Глава пятидесятая: Катя

Наше время

Когда яркий свет перестает меня слепить, я вдруг понимаю, что уже не прогуливаюсь с Морозовым в парке, а сижу в теплом салоне его автомобиля. Мужчина сидит рядом с водителем и, заметив, что я пришла в себя, жестом выпроваживает его вон.

Жутко болит голова. Намного сильнее, чем было в тот день, когда я очнулась в кровати с разбитой головой. Тогда казалось, что каждый звук расколет череп на части. А сейчас мне кажется, что вместо головы у меня старое испорченное радио со сломанной автонастройкой: у меня то старые новости, то сериал о пришельцах, то дайджест радиожурнала «Наука и техника» или аудиоспектакль в духе «Богатые тоже плачут».

Что происходит?

Почему все так внезапно закончилось?

Я как будто смотрела увлекательный детектив, но на экране вдруг появилась надпись «Конец». Не логично, не правильно, не понятно.

— Что я тут делаю? — Бросаю взгляд в сторону дверцы. Если бы Морозов хотел удержать меня силой, он бы не стал похищать жену Ростова у всех на виду.

— Рад, что тебе уже лучше. Ты потеряла сознание. В твоем положении и после… травмы эти встряски ни к чему. — Он как будто просит прощения за то, что ему пришлось вытащить наружу воспоминания, которые я даже в страшном сне не хочу называть своими. — Поэтому я так не хотел, чтобы этот разговор состоялся.

— Это ведь не правда. — Я так старательно мотаю головой, будто именно от этого зависит, будет ли «увиденное» просто шумом в моей несчастной голове или окажется моей реальностью. — Я вас не знала. В глаза не видела! Я люблю мужа! Я очень сильно люблю Кирилла! Я вышла замуж, потому что не могла без него жить, задыхалась без него, хотела, чтобы мы всегда были вместе!

Меня мутит.

Я бью себя по щекам, чтобы прийти в чувство, но, когда понимаю, что это не помогает, буквально вываливаюсь из машины, падаю коленями в грязную серую жижу. Через несколько секунд Морозов оказывается рядом: пытается помочь мне встать, но я кричу, как ненормальная, слепо бью его по рукам.

— Не прикасайся ко мне! — Слезы мешают видеть, реальность размазывается грязными потеками, сквозь которые проступают мерзкие очертания моего мира.

Как будто кто-то старательно сдирает с окон фальшивый цветущий вид, за которым — проклятая мерзкая матрица, а я просто еще один клон в коконе, и мне не повезло родиться с дефектом.

— Хорошо, я не буду тебя трогать! — тоже орет Морозов и отступает. — Встань сама. Ты заболеешь. Подумай о ребенке.

— Тебе не все равно, что будет с моим ребенком?!

— Мне не все равно, что будет с тобой!

— Деточка, тебе плохо? — хлопочет надо мной какая-то пожилая женщина и протягивает сухую руку, чтобы помочь мне встать. — Может, в больницу? «Скорую»?

Я принимаю ее помощь с немой благодарностью и мне плевать, что сейчас я больше похожа на неадекватную грязную алкоголичку, а не на жену Кирилла Ростова. Только поэтому нужно поскорее убраться с глаз, чтобы меня в таком виде не сделал звездой ютуба досужий зевака. Вежливо благодарю и, кивнув в сторону Морозова, обещаю, что отец обо мне позаботится. Морозов пытается улыбнуться, хоть и выглядит таким измученным, будто это его жизнь только что перевернулась с ног на голову.

— Отвези меня к мужу, — прошу я, стараясь больше не смотреть в его сторону.

Мы едем молча.

Я трусливо копаюсь в тех воспоминаниях, которые всплыли на моей идеальной жизни несмываемым нефтяным пятном. И теперь всех прекрасных белых лебедей придется пустить под нож, потому что их уже не спасти.

Это не могла быть я.

Невозможно, чтобы человек вдруг узнал о себе сразу столько грязи. Чтобы посмотрел в зеркало и увидел там совершенно другое отражение. Я никогда не была охотницей за деньгами, я бы никогда даже не подумала о том, чтобы лечь под старика ради красивой жизни. Даже сейчас меня трясет от одной мысли, что ко мне мог прикасаться кто-то, кроме Кирилла.

Но ведь это были мои воспоминания. Можно было бы списать все на попытку Морозова еще раз заморочить мне голову, но он не может контролировать мою память.

— Я помню, что ты прислал за мной Малахова. Но он же всегда работал на Ростовых.

Морозов тяжело вздыхает, косится в сторону собственного водителя, но у того на бритом затылке написано, что он ничего не услышит, даже если мы с его боссом будем разговорить друг с другом через громкоговорители.

— Малахов никогда не работал на Ростовых, Катя. Потому что он всегда работал на меня.

— Шпионил?

— Помогал контролировать ситуацию.

— Это тоже самое!

Морозов морщится, потому что в замкнутом пространстве мой голос звучит высоко и противно.

Но что это меняет?

Даже если я сорву себе горло, картинки в голове никуда не денутся.

Я тоже была одной из тех пешек, которые должны были помогать Морозову «контролировать ситуацию». До того, как что-то пошло не так.

За окнами автомобиля город, в котором я провела всю жизнь, странно, медленно и меланхолично начинает менять облик. Как будто кто-то очень ленивый решил, наконец, навести порядок, снять маски и, наконец, выбросить новогоднюю елку в декабре. Когда к ней уже привык и без нее уже вроде что-то не так.

Те же здания, тот же торговый центр, в который я когда-то ходила, как в музей.

Или не я? Какая из «нас» ходила сюда, чтобы посмотреть на яркие богатые витрины и просто помечтать о чем-то хорошем, чтобы просто разозлиться, забыть об усталости и с новыми силами броситься на поиски подработки?

Я думала, что самое ужасное — не помнить тот год, который был наполнен чем-то новым и приятным. Была уверена, что это равновесие судьбы — она подарила мне мужчину моей мечты, красивую жизнь и покой, в котором не было ужасного шепота за спиной, но такие подарки не делают просто так. И я заплатила за свой полную стоимость.

Теперь я знаю, что может быть еще хуже.

Не знать, кто ты на самом деле: наивная влюбленная искренняя дурочка или расчетливая корыстная сука.

Можно попросить Морозова рассказать, что было дальше.

Но я все равно не смогу ему поверить.

Единственное, что сможет переубедить меня в том, что правда моей жизни совсем не такая милая и пушистая, как я думала еще час назад — моя собственная память.

— Катя, тебе нельзя туда возвращаться, — вдруг говорит Морозов. — Ты не знаешь Кирилла и на что он действительно способен. Он весь в своего отца, хоть и ненавидел его всю жизнь. Ты даже не представляешь, на что он бывает способен, если кто-то становится у него на пути. Он полный псих, бессердечная тварь.

Горький смешок вырывается сам собой.

— Себя я тоже уже не знаю. Может быть, подскажешь, где можно спрятаться от той поганой твари, которая теперь живет в моей голове и пытается доказать, что мы с ней — одно целое?

— Ты просто хотела выжить, — защищает меня от меня Морозов.

И на этот раз я смеюсь от всей души. До боли в горле и слез из глаз.

Я ненавижу эту проклятую жизнь, потому что теперь знаю: в ней не бывает оживших сказок для одной глупой мечтательницы.

В одном Морозов прав — мне нельзя домой. Но совсем не потому, что я боюсь Кирилла. Я никогда не поверю, что мой любимый муж, каким бы необычным и странным он ни был, может причинить мне вред.

Просто я не заслуживаю эту жизнь и этого человека.

Лучший способ исправить хоть что-то, чтобы обрести покой в душе и мир с собственной совестью — отказаться от моей фальшивой сказки.

Я почти не вижу букв, когда достаю телефон и пишу своему Прекрасному принцу: «Я от тебя ухожу, прости».

— Отвези меня в гостиницу, — говорю, не глядя на Морозова. — Мне безразлично в какую.