Глава шестидесятая: Катя

Глава шестидесятая: Катя

Морозов в реанимации.

Врачи борются за его жизнь.

Мы с Кириллом сидим под дверью палаты, обменявшись едва ли десятком слов после моего приезда. Пьем кофе и смотрим в пустоту перед собой. Кирилл даже не шевелится, словно внутри него сломался двигательный механизм.

Полиция провела обыск в доме Морозова и по горячим следам успела задержать подозреваемую: Татьяну Морозову, которая пыталась скрыться с места преступления вместе с большой суммой денег.

Ее старшую дочь сняли тоже задержали, когда она, вместе с любовником, пыталась скрыться из города. С любовником, которого зовут Руслан Ерохин.

Ее младшая дочь, Юленька, пропала — и пока что по ней нет никакой информации.

Все это время от времени всплывает в новостной ленте, которую я просматриваю в своем телефоне в режиме онлайн.

— Екатерина Ростова? — Передо мной появляется молодой мужчина, чье лицо кажется смутно знакомым. Я пару раз видела его с Морозовым. Кажется, он один из его постоянных юристов. — Мне нужно переговорить с вами.

Кирилл напрягается, встает и молча вклинивается между нами, словно дамба.

— Юрий Викторович Симонов, — мужчина протягивает ладонь, но Кирилл не пожимает ее. — У меня есть поручения от Александра Викторовича. Если с ним что-то случится…

Я выбрасываю вперед руку, задерживая его фразу. Как-то наивно и по-детски хочется верить, что если что-то не произнести, то этого и не произойдет. Как в детстве: если не смотреть на плохую оценку в дневнике, то ее как бы и нет.

— Он поправится, все будет хорошо.

— Поверьте, я искренне желаю ему того же, но все-таки должен выполнить распоряжение моего клиента. Понимаю, что момент неподходящий, но Александр Викторович настаивал, что я должен сделать это, если случится критическая ситуация. Где мы могли бы поговорить наедине?

Я предлагаю спуститься в кафе на первом этаже. Здесь нет посетителей, только пара столов заняты сотрудниками. На нас никто не обращает внимания.

— Вот, — мужчина достает из портфеля файл с тонкой стопкой документов. — Завещание.

Я не решаюсь это взять, так что Симонов, помедлив, кладет их на стол, подталкивая в моем направлении.

— Александр Викторович завещал вам все свое имущество. Акции, ценные бумаги, несколько фондов. Недвижимость, банковские счета.

— Я не могу это взять, — дрогнувшим надломленным голосом говорю я, демонстративно складываю руки на груди так, чтобы спрятать ладони под подмышками и накрепко сжать их руками.

— Вам придется — завещание оформлено и подписано.

— Его хотели убить из-за поганых дерьмовых денег! — Крик першит в горле. — Мне ничего не нужно, понятно? Выбросьте эти бумажки, а лучше сожгите. Что угодно делайте, но я это не возьму.

«Соседние столики» поворачиваются в мою сторону.

— Катя, — Симонов потирает лоб, потом смотрит, извиняясь, потому что перешел на неофициальный тон. — Морозов очень вас любил. Отвергая его заботу сейчас… Подумайте, чего вам это будет стоить? Я не знаю всех перипетий ваших отношений и не собираюсь в них вникать, но для него это очень важно. А вам это ничего не будет стоить. Только станете немного богаче.

Мужчина усмехается, явно намекая на то, что даже в этом случае во мне нельзя будет заподозрить корысть.

Где-то во мне начинает ковырять неприятный голос сомнения.

С чего такая щедрость?

Что за очередная афера?

Подарок на прощанье? Месть за то, что устроила фиаско его гениальной идее?

«Никому нельзя верить», — подсказывает плохая Катя.

«Но люди меняются, ты же знаешь», — миролюбиво напоминает хорошая.

И я беру файл с документами, но так и не решаюсь посмотреть хотя бы первую страницу. Там «плохие оценки», буду делать вид, что пока у меня «зачет» и не о чем беспокоиться.

Спустя примерно час, так и не приходя в сознание, Морозов умер.

Я каким-то мистическим образом поняла это за минуту до того, как к нам с Кириллом вышел доктор. Посмотрела на дверь — и мне показалось, что за ней кто-то стоит и смотрит на меня, пытаясь привлечь внимание. Пока я вглядывалась в тонкую щель над полом, дверь открылась.

Кирилл идет первым, я очень медленно, волоча ноги, следом.

Хочется на минуту оглохнуть.

Хирург говорит, что они сделали все, что смогли, но обе пули задели жизненно важные органы, они пытались завести сердце, когда оно остановилось, но «даже медицина не всесильна».

— Мне очень жаль вашего отца, Катя, — говорит он. — Примите мое соболезнования.

Я наваливаюсь плечом на стену, пытаюсь удержаться, но все-таки медленно сползаю на пол, обхватываю голову руками и начинаю скулить.

Не понимаю, почему.

Я не любила этого человека. Он не был мне ни другом, ни отцом. Но мне так искренне больно, словно я потеряла родственную душу, часть себя самой.

Хотя, в некоторой степени, именно благодаря Морозову, как ни странно это звучит, появилась на свет лучшая часть меня. Даже несмотря на то, что ее выращивали не для того, чтобы нести мир и справедливость, а скорее разорять и уничтожать.

«Люди меняются, ты же знаешь», — еще раз напоминает хорошая Катя, и я чувствую, как Кирилл усаживается рядом, подставляя плечо, в которое я отчаянно цепляюсь зубами, чтобы не орать о том, как мне все-таки хреново снова стать сиротой.