Глава 22

В принципе, «кейс» с Магомаевым СССР только на руку — это же зашкаливающей мощи сигнал, призванный заставить призадуматься как невозвращенцев: смотрите какие вы дебилы, вон человек совершенно легально на «Роллсе» по Москве ездит, и дом с яхтой у него никто и не думал отбирать. Так, что, товарищи «выбирать свободу» не торопитесь — работать с Родиной честно банально выгоднее и надежнее. Отсюда посыл второй, уже действующим артистам — веди себя хорошо, не куролесь, и, если вдруг на тебя свалится забугорный успех, страна не будет против не мешать тебе пользоваться заслуженными благами. Пойду-ка Фурцевой позвоню, безотносительно Магомаева, просто для установления справедливости.

— Екатерина Алексеевна, очень прошу вас выпустить из страны певицу Ларису Мондрус — гражданскую лирику она петь принципиально не хочет, ну зачем нам такая гражданка? Пусть за Занавес едет, рассказывает, как ее тут у нас не ценят и щемят — сейчас, в свете похождений Муслима Магомедовича и скорого запуска других англоязычных исполнителей, ее, так сказать, «откровения» будут восприниматься особенно смешно.

— Можешь мне не верить, но соответствующий указ приняли еще вчера, — рассмеялась баба Катя.

Даже обидно как-то!

— Каждый раз, убеждаясь в том, что старшие товарищи видят и знают больше меня, я радуюсь всей душой и ощущаю мотивацию стать лучше, — соврал я. — Для создания противоположного госпоже Мондус поведенческого примера, прошу у вас возможности взять шефство над Аидой Семеновной Ведищевой — она гражданскую лирику петь будет только рада. Но Сергей Георгиевич Лапин — извините, но слишком многие об этом говорят, чтобы игнорировать — антисемит!

— Да ты что, Сережа? — «неподдельно» поразилась Фурцева. — Ты уверен?

— Представляете, какое мнение у народа? — горестно спросил я у нее. — Но я не верю! Ну не может в стране-победительнице нацизма быть антисемитов!

— Не может! — твердо поощрила она.

— Вот поэтому нам и нужно вернуть Аиду Семёновну Ведищеву в телевизор — в спайке с прочими советскими евреями там, она станет очень хорошим подтверждением того, что в Советском союзе антисемитизма нет!

Я бы вообще Лапина выкинул и поставил удобную марионетку, но дед пока не разрешает — большой профессионал мол, и человек в аппарате многими уважаемый. Знатное оправдание отсутствию повышения интересности телека, конечно. С другой стороны — «Зов джунгей» по телеку уже идет, и нравится вообще всем. Нужно нести что-нибудь еще.

— Я подумаю, — вздохнула баба Катя.

— Спасибо большое, Екатерина Алексеевна — вот увидите, мы с Аидой Семеновной много замечательных песен запишем! Я материалист, но, если после концерта в Барнауле ко мне подошел товарищ, вручил две просто замечательные песни и попросил передать их Аиде Семеновне, значит это немножко судьба? Но, как коммунисты, свою судьбы мы куем сами — поэтому я вам и позвонил, Екатерина Алексеевна.

— Что за песни? — заинтересовалась она.

Пропел «Лесной олень» и «Товарища» — ни разу приемной бабушке не соврал, реально мужик подходил песни дарил, в ВУОАПе уже зарегистрировано, будет авторские получать.

— Вторая прямо не хуже твоей, — похвалила Екатерина Алексеевна.

— На всю страну прогремит, — пообещал я.

— У тебя всё гремит! — фыркнула она. — Как родители? Отдыхают?

— Из Каира звонили позавчера, — ответил я. — Нравится, говорят. Скоро вернутся уже.

Соскучился, но немножко жаль — понравилось одному жить.

— Ну и хорошо! Сестренка как? — продолжила она проявлять заботу.

— Растет, кушает, какает, уже умеет сидеть, — кратко отчитался я.

— А кто тебе, Сережа, разрешил без прав за руль садиться? — перешла она тон «бабушкин ругательный».

— Николай Анисимович Щелоков! — жизнерадостно ответил я. — МВД наконец-то доделало мне должностные права и обязанности, и право реквизировать и управлять любым гражданским, МВДшным и КГБшным транспортом там есть.

Фурцева зависла. Краснеет поди сидит!

— Но в ситуации с Муслимом Магомедовичем я очень виноват, — сымитировал я муки совесть. — Поступил ужасно не по-товарищески и раскаиваюсь всей душой. Клянусь больше никогда не брать чужой автомобиль без служебной необходимости или общечеловеческой просьбы!

Выглянувшая в коридор, одетая в свой легкомысленный китайский халатик из первой нашей встречи Виталина прикрыла рот ладошкой и захихикала — раскаивается он, ага!

— Ты же хороший мальчик, Сереженька, — не могла баба Катя не закрепить успех. — Отличник! Комсомолец! Ну зачем тебе машины угонять? Еще и Виталину Петровну на дурное подбил! Ты не смотри, что она взрослая, я же вижу — молодая девка, глупая. Над ней тоже шефство обязательно возьми — у нее идеологическая подготовка хорошая, но идеала нет!

— Баба Катя говорит, что ты молодая и глупая! — ехидно передал слова главного идеолога страны Вилке, прикрыв микрофон ладонью и отодвинув трубку подальше. — А еще я над тобой шефство должен взять.

Не выдержав, девушка убежала в гостиную, хлопнула дверью и разразилась приглушенным преградой смехом.

— Простите, Екатерина Алексеевна, я же все-таки подросток. Стараюсь изо всех сил, но все равно время от времени глупости прорваться пытаются. Обещаю стать лучше и вести себя осмотрительнее.

Никакого веселья с этим кровавым режимом.

— Лучше — всегда хорошо! — одобрила она и попрощалась.

Ну все, можно дальше с Вилочкой немножко поубивать время до дел.

— Решил по сбитым летчицам пройтись? — решила для профилактики поревновать она, когда мы благополучно осквернили диван, и, частично, ковер в общей комнате, лежа на том самом диване попой вверх, положив подбородок на ладони и покачивая в воздухе ножками.

— Хоть на обоях печатай и на стену, — чисто ради приличий попытался я сбить ее с настроя.

— Нельзя, — отрубила она инициативу.

— Я бы и не стал, — улыбнулся я. — Разве что в секретной комнате, куда можно заходить только мне одному. Но зачем, если у меня есть целая секретная ты? То же относится и к Ведищевой — она, извини, средняя, а ты — одиннадцать из десяти.

Совместив подъем с дивана с эротичными потягушками, она поощрила меня за лояльность:

— С каждым разом всё лучше!

— Достигается упражнениями, — фыркнул я, встал на встречу, поцеловались.

Девушка покосилась на часы и ехидно заметила, плотнее прижавшись бедрами к напрягшемуся органу:

— Нужно ехать!

— Ох, нужно! — вздохнул я, высвобождаясь из ее объятий и нагибаясь за трусами. — Ибо пунктуальность — вежливость королей. Нужно соответствовать!

Переодевшись, поехали в «Пингвин» — общаться с осилившим сценарий трех серий «Электроника» Евгением Велтистовым. А еще — придумал отсутствующую до моего вмешательства повесть про робопса Рэсси, которая в моей реальности появилась только в 71-м. Скоро весь «Электроник» выходит на «Детгизе» большой книгой сразу пятимиллионным тиражом — мелочь, конечно, но больше выбить не получилось.

В сумочке переодевшейся в оранжево-белое полосатое платье с открытыми плечами и подолом до середины коленной чашечки девушки — присланный, впитанный, и, чего уж тут, немножко исправленный черновик сценария. Мне бы еще немножко с режиссером пообщаться, на тему постановки кадров, динамики и акцентов, но не факт, что дадут. Ну и вдруг испорчу — смотреть его будут в 70-м году, когда кино ну совсем другое.

Вошли в кафе, взяли по три шарика мороженого — сентябрь, но еще жарковато — с яблочным соком и уселись ждать писателя. Не опаздывает — мы по-прежнему сверхскоростные.

— В Одессу летим, — с улыбкой порадовал я девушку. — На всю первую неделю октября — на киностудию, раскадровочки смотреть, с товарищами актерами знакомиться, в море купаться, если еще можно будет, само собой — пара встреч с читателями, город-то большой. И по округе немножко проедемся. Ну и в ежедневном режиме старательная проверка котлет и бананов. Товарищ Велтистов и его семья летят с нами, отдохнуть, морем подышать, но их на котлеты мы не позовем.

— Не сидится же тебе, — с улыбкой ответила она.

— Оправдываю многочисленные прогулы школы как могу, — развел я руками и ткнул одной из них в тетеньку средних лет, устало несущую авоську по тротуару. — Из списка.

Знак, «винтилово».

— Как ребята? — спросила Виталина.

— Пока нашел десяток в ЦК, из которых одного желательно дорастить до члена Политбюро, — ответил я. — Но лучше еще немного понаблюдаю. Еще наметил пяток замечательно играющих музыку и имеющих вполне поддающийся исправлению акцент. Это лучше согласовать, и, если не подходят, придется набрать зарубежный ВИА — это кроме «АББЫ» с ловушками, которую мне никак не хотят давать. Ну и так, по мелочи — кого в КГБ пристроить, кого — в милицию. А, ну и четыре художника и двое начинающих поэтов — пока не очень, но навыки же шлифуются.

— «АББУ» тебе не дают, потому что там отсев как у космонавтов, — пояснила Виталина. — Понимаешь степень ответственности? Один «протечет» — все, вся операция насмарку, а СССР — здоровенная оплеуха! «Суперзвезды-шпионы» — как тебе такие заголовки?

— Справедливо, — кивнул я. — Работайте, товарищи.

— Работаем побольше твоего! — фыркнула Вилка и покраснела.

— Какое неосторожно натянутое на себя «мы», — хрюкнул я.

Последние трое суток мы расставались только на время уроков, так что нифига она не работает. Испортил я товарища старшего лейтенанта.

В кафе вошел одетый в костюм товарищ писатель и не без смущения покивал на ведомого им за руку черноволосого пацана-первоклашку в форме октябренка. С улыбкой покивал в ответ — понимаю, не осуждаю. Заказав мороженого себе и сыну, Евгений Серафимович привел последнего к нам и представил:

— Максим, семь лет, мой сын.

— В школу пошел, да? — задал я стандартный вопрос, пожимая очень старающемуся прятать восторг пацану руку.

— В первый класс! — похвастался он.

— Оценки еще не ставят? — подключилась Виталина.

— Не ставят, — вздохнул расстроенный ребенок.

— Ничего, у тебя папа писатель, значит ты тоже умный! — сделал я основанный ни на чем вывод. — Отличником будешь!

— Обязательно буду! — покивал он. — Спасибо, что прислал рукописи почитать!

Это при «Мишу».

— Читай на здоровье, — улыбнулся я ему.

Для того и плагиатится же.

Пока мы с Вилкой развлекали счастливого первоклашку, его отец ознакомился с правками и одобрил две трети, компромиссом выторговав себе право треть не менять. Опытный! Теперь чуть-чуть отличается от оригинала, но хуже точно не стало. Немножко согласовали поездку в Одессу — на ТУ-144 не полетим, колхоз уже вот-вот попадет в мои цепкие лапы и съест всю монетарную массу — и попрощались, не забыв забрать сценарий — повезем в Минкульт.

Закинув рукопись куда следует для размножения и отправки на Одесскую киностудию, пошли в коридор ждать назначенного приемного времени к Борису Николаевичу — Ткачев Сережа у нас нынче все еще не Магомаев, но уже величина всем известная, поэтому «только спросить? Проходите конечно!» сработает, но я же интеллигентный человек.

— Борис Николаевич, как вам нынешний глава Союза писателей? — спросил я после ритуальных приветствий и «как оно?».

— Говно человек товарищ Федин, — с восхищающей прямотой ответил Полевой. — Но снять пока не могу — сам понимаешь, — развел руками.

— Отложим тогда, — смирился я и спросил. — Как думаете, Михаил Александрович Шолохов согласиться занять должность?

— Говорил с ним, — пожал плечами Борис Николаевич.

— Не один я такой умный, — покивал я.

— Совсем не один! — ухмыльнулся он.

Раздался стук в дверь, и полная секретарша средних лет ввела в кабинет уже знакомых юриста и КГБшника в сопровождении двух иностранцев — один ростом с нынешнего меня, в компенсацию — толст и лыс, прямо сейчас — вытирает пот с головы платочком и шумно отдувается. Второй — «шпала» с нордическим лицом, блондин и в круглых очках.

— Жарко у фас в Москфе, — смущенно улыбнулся лысый.

Говорит на русском с классическим немецким акцентом, отчего немного комичен.

— Жарко, — согласился Полевой и представил гостей, начав с толстого. — Юрген Вебер, редактор издательства «Бертельсман». Кристиан Рихтер, юрист того же издательства. Сергей Ткачев, комсомолец, — не без ехидства в глазах представил меня так, как я привык. — Виталина Петровна, секретарь Сергея.

— Здрафстфуйте, фройляйн! — приложились гости к ручке.

Расселись, получили от секретарши чаю с сушками.

— Я есть любить сушшка! — похвастался лысый. — Фот так есть надо! — помакал в чай.

— Всегда радуюсь, когда человек находит для себя что-то хорошее, — с нейтральной улыбкой проигнорировал я умышленно подпущенную клоунаду.

Хер Вебер не смутился и разразился реально внушающей уважение речью о любви к СССР — ну прямо заморочился, спичрайтера нанимал.

— Скажите, хер Вебер, а ваше издательство печатало нацистскую пропаганду? — одернул его заскучавший Полевой.

Очкастый остался непроницаемым, редактор скривился:

— Я, такой прискорбный момент в нашей истории быль. Разумеется, я пришель туда на работу посше.

— Разумеется, — покивал головой министр, мельком даванув меня взглядом.

Да понял, никто и не обольщается. Но нынешние немцы всё, их все равно никто не спрашивает.

— Так что вы хотели нам предложить, хер Вебер? — спросил я.

— Я! — он посерьезнел, дал отмашку юристу, и тот выдал мне документы.

Пролистываем до денег — остальное стандартное, многократно проверенное, а потому — неинтересное.

— Пятнадцать процентов! — скорбно вздохнул я. — До вас к нам приходили англичане. Уперлись в двадцать пять, а мы обещали подумать.

— Мы могли бы предложьить дфадцать шесть, — попробовал легко отделаться лысый.

— Уверен, вы можете лучше! — улыбнулся ему я.

— Нам перетафали фаши рассуждения о норме прибыли, товарьищь Ткачеф, — улыбнулся он. — Но какую-то прибыль мы федь должны получить? Фы молоды и горите идеей, и я фас за это уфажаю, но, уферяю, наше издательство не занимается никакой эксплуатацией — фсе наши сотрудники и афторы софершенно довольны! Ф знак нашего феличайшего уфажения в юному гению — тридцать!

— Когда-нибудь кто-нибудь даст больше, — развел я руками. — Вы уже пятые, и на «тридцатку» относительно легко согласились. Значит следующие иностранные гости согласятся на тридцать пять. Следующие — на сорок. И все равно останутся в огромном плюсе! Давайте сразу сорок, хер Вебер?

— Сорок? — жалобно проблеял немец и скорбно вздохнул. — Такой фариант мы предусматрифали, — вздохнул он. — Мы согласны на сорок. — Промокнув лоб платочком, признался в ненависти ко мне. — Фы далеко пойдете, молодой челофек!

Вилка, Полевой, юрист и КГБшник расписались на контракте с исправленными цифрами, то же самое сделали немецкие партнеры, мы пожали руки и попрощались, оставив их согласовывать детали с Министром.

— Ну вот и все! — радостно вскинул я руки вверх, напугав какого-то несущего по коридору стопку папок функционера. — Извините, — я же воспитанный юноша! — Я же говорил, что однажды кто-нибудь из капиталистов продаст нам веревку подороже.

— Ленин! — узнала Вилка.

— Ништяк! — оценил я, заставив подпрыгнуть парочку функционеров в лифте.

Дальше пришлось помолчать до самой машины — секретно же!

— Культурная экспансия начата на наших условиях. Помимо выгоды для СССР, мы имеем еще и выгоду, так сказать, побочную, но вполне ощутимую — с таким кабальным договором херам капиталистам придется вкладываться в торговую марку «Сергей Ткачев» как следует, и, желательно, сохранять с ним партнерские отношения как можно дольше. В идеале — пожизненно, а значит — распробовав первые прибыли, захотят еще, и тогда, основываясь на статистике доходов и расходов, можно будет еще немного урезать их долю.

— Я, если честно, в сорок процентов не верила, — призналась девушка.

— Верить надо напарнику, агент Вилка! — напомнил я основной девиз нашей команды.