Глава 1-2
*****
— …незнакомец в парке угрожал вам — чем именно? Грозил лишить вас жизни, нанести увечья?
— Да…, он… нет.
Охранитель низшего чина, оставшийся дежурить в управлении, откровенно скучал. Мятая рубашка, такое же мятое, уже уставшее от жизни, хоть и молодое лицо. Сутулый вид. За окном жара, беспечно звенит день; в кабинете прохладно, убрано, но неуютно. Я стойко держалась под неприветливым взглядом.
Хотелось бы мне ответить «да, сволочь, угрожал!», но мужик на лавке — обидно признавать — напрямую этого не делал. Все юлил, мол, жизнь «хрупкая», судьба изменчива, здоровье родителей не вечно — вдруг все рухнет?
— Доставал при вас оружие?
— Нет. Но говорил, что, если я не брошу заниматься научным трудом, все начнет меняться в плохую сторону. И начало.
— То есть незнакомец вам не угрожал?
Ему хотелось побыть снаружи — следователю. Не здесь, где тихо и пусто, где в коридорах не слышны даже редкие шаги, а в сквере, откуда доносилась веселая музыка. Постоять в тени деревьев, покурить, размять затекшие от долгого, а главное бессмысленного сидения на стуле, плечи. Он бы давно ушел, оставив на двери телефон для срочных нужд, быть может, прогулялся, съел мороженое, но явилась я. И осталось лишь кидать тоскующие взгляды на пыльное окно. Настоящие сложные дела решались быстро и сразу же передавались в Суд, а этот был обречен принимать граждан, подобных мне.
— Угрожал… Но не напрямую, завуалировано.
Тяжелый вздох.
— А чем именно вы занимаетесь?
— Элементалогией.
Хорошо, что сидящий напротив не хмыкнул вслух — это ж одно с мифологией. Но веры мне, судя по равнодушным глазам, сделалось еще меньше.
— В этой науке есть что-то важное?
— Есть, конечно! Или будет. Я не знаю… пока.
Наш диалог расползался по швам, как тонкая бумага, измазанная в клейстере.
— Грозили надавить на ваших родителей? Родственников?
— Этот мужчина сказал, что аэролет моего отца попадет в грозу. Которой, между прочим, не было на метеоролической карте. И он попал!
На меня смотрели безучастно, как на душевнобольного, которому полагалось пятнадцать минут в день беседы с доктором «по душам».
После продолжительной паузы подъехал, придвинутой чужой рукой, по столу пустой лист бумаги, следом была предоставлена ручка.
— Пишите.
— Что… писать?
— Заявление.
Я, никогда в жизни не писавшая заявлений, растерялась.
— Как его составить? Поможете?
— Конечно. «Я, такая-то, такая-то, хочу подать жалобу на неизвестного мне пророка за то, что его предсказание сбылось…»
— Я не хочу подать жалобу на пророка, — булькнула во мне злость. — Он сделал ее — эту грозу.
— Создал дистанционно? Соткал из облаков?
— Да. Чтобы аэролет отца упал.
— Тогда пишите: «Прошу призвать к ответу человека, ответственного за создание грозового фронта по таким-то координатам…»
Управление я покинула быстрым шагом. Предварительно скомкав чистый лист бумаги, и швырнув его в урну.
*****
Вызвать такси и вернуться домой? Это утро — мирно шумящее зеленой листвой и играющее бликами солнца — научило меня бояться улицы. Нахождения внутри собственной квартиры, впрочем, тоже. Страх, оказывается, вещь цеплючая, сосущая силы и кровь не хуже голодной пиявки. Вокруг здания органов правопорядка потрескавшиеся дорожки, на дорожках сбившийся в стайки пух с мшистых деревьев. Раньше бы я удивилась и порадовалась этому факту (как рано!), теперь радовалась лишь виднеющемуся сквозь растительность забору.
«Сюда он не сунется»
Одиночество в день рождения — вещь мной не особенно приемлемая, — а уж в такой день рождения…
— Мам? — набрала я знакомый номер. — Я к вам приеду?
И спустя пару минут обреченно опустила трубку. Потому что «все в порядке, я с ним. Ты, пожалуйста, езжай на виллу, побудьте там с Герой и Данкой — хоть одно светлое пятно для меня в этом дне…»
Я вздохнула — менее всего хотелось отправляться на речной вокзал, а оттуда на элитный остров.
Хлопнула позади дверь управления; прикуривал сигарету, стоя на крыльце, знакомый мне следователь — наконец-то он получил шанс оставить на двери телефон и подышать воздухом.
(The Tech Thieves — Lighthouse)
Торговый центр через улицу привлек меня двумя вещами: наличием в нем большого количество людей и открытыми кафе. Первое поможет чувствовать себя в относительной безопасности, второе — заполнить желудок, пустующий с момента пробуждения. Из дома в цветочный магазин я сорвалась уверенная, что вернусь быстро, позавтракаю, поеду в косметический салон. Не поехала.
Столик на втором этаже я выбрала такой, чтобы сидеть спиной к стеклянному ограждению, за которым струилась вниз с третьего этажа на первый сверкающая инсталляция водопада. «Кафеларна» забита процентов на шестьдесят; вокруг обилие стекла и манекенов за ними — безликих, но ярких, одетых по последней моде. «Весенние скидки 20 %-30 %-50 %»; я жевала свой тост, ежесекундно опасаясь, что раздастся либо взрыв (и все стекло полетит людям в лица, как в фантастических фильмах), либо обвалится крыша, либо, на худой конец, сорвется вниз за моей спиной груда декоративного металла. Сгладить нервозность не помогали ни чужая, по большей части возбужденная и радостная речь, ни наличие музыкального фона из динамиков, ни расслабленный вид прогуливающихся мимо. Кто-то пришел за покупками, кто-то спрятался от жары в бесплатную прохладу здания.
Тост был хорошим — с яйцом, ветчиной, мягким сыром и веточкой спаржи. В другой день я обязательно передала бы через официанта повару спасибо, но теперь лишь медленно выдыхала тревогу, глядя на опустевшую тарелку с оранжевым мазком от желтка.
Я — дура. Все хорошо… Аэролет упал потому, что сайте метеорологов несвоевременно обновили информацию. Только и всего. Так бывает.
Возможно. Все просто совпадение. Пора, наверное, уже успокоиться.
Мне принесли кофе. Душевный — в большой чашке, горячий, с плотной, посыпанной шоколадной крошкой, пенной шапкой.
Вот тогда он и сел напротив.
Скользнул за стол, зашуршал одеждой — прилипшая взглядом к напитку я уловила размытое голубое пятно рубашки, — и принял расслабленную позу. Откинулся спиной на стул, сцепил где-то под столом руки — хорошо, что под столом, потому что в этот момент я испытывала девяносто пяти процентную готовность воткнуть в чужую ладонь нож. И этот нож, как назло, завернутый вместе с вилкой в салфетку, будто тестируя мой темперамент, оставил лежать на столе официант.
Куда только улетучилось мое робкое облегчение — «все наладится». Не наладится. И ненавистный мне рядом человек — ярчайшее тому доказательство.
Впервые с момента нашего знакомства я набралась смелости посмотреть ему в лицо. При всей мягкости лицевых мышц и правильности черт — удивительно жесткое, ненапряженное, но пугающее взглядом, направленным куда-то поверх моего плеча. Светло-русые волосы, широкие плечи, странная мирная, несочетающаяся с обликом, аура. Успокаивающая, будто обезболивающая…
Мне впервые стало страшно где-то в самой сердцевине.
«Этот не отстанет». И стало понятно — он прекрасно знал о моем походе в Управление, попытке написать заявление, привлечь на свою сторону закон.
Кофе я так и не попробовала, теперь меня от еды тошнило; мерещилось, что на госте за моим столом надет черный плащ, а мужские руки под столом сжимают круглый медальон. Чужой взгляд не пилил лишь потому, что не был сдвинут на несколько градусов левее, жег лазером воздух возле моего уха.
Рухнула всякая надежда на светлое и доброе продолжение дня.
Хорошо, что первой фразой, которую он произнес, не была «как отец?». Я бы перестала за себя отвечать.
Но нет, он спросил другое:
— Ты не стала сговорчивее?
Мой ответ просочился сквозь сжатые зубы.
— Не заметно?
И кофе попробовала из упрямства — я заказала, я выпью. Почти не тряслись несущие ко рту чашку ладони.
— Жаль.
Он рассматривал манекены с тем же равнодушным любопытством, как недавно сама я. Мелькнула и тут же исчезла с горизонта мысль о том, чтобы включить в режим диктофона сотовый — увы, ни разу не пользовалась этим приложением, к тому же мобильник в сумке. Не подготовилась я к новой встрече, и принести в Управления доказательства угроз снова не получится. Идиотина.
— Как сестра?
Чтобы ответить спокойно, пришлось собрать всю выдержку в кулак.
— С сестрой все хорошо.
— Уверена?
Взгляд-лазер ближе к уху. Казалось, мой спутник просто принялся рассматривать другой бутик, мне же захотелось уклониться. Склониться под стол.
— Уверена.
В этот момент зазвонил сотовый — мелодией «Живи-кружи в любви», мелодией моей сестры Геры.
«Я не знаю, как это случилось» — лепетала и плакала трубка, — «Данка такая подвижная с утра… Как она вбила себе что-то под ноготь, как можно было так обо что-то запнуться?! Ума не приложу! Но теперь мы в травмпункт, к хирургу, ноготь, может быть, придется снимать…»
Заиндевевшей мне дали отбой на словах «все, за нами пришло такси…» под сопровождение детского рева на фоне.
— Все в порядке?
Я порадовалась бы этому вопросу, если бы его задал кто-то другой, не он. В устах другого человека это означало бы участие, небезразличие, но мужчина в голубой рубашке прояснял другое — тебе не хватит?
Сотовый из моих холодных и потных пальцев выскальзывал, я уронила его в сумочку.
— Ничего серьезного.
И отпила кофе, не чувствуя вкуса. Мое нутро, мой мир, как нестабильная юла, вращался на тонкой ножке — скоро он накрениться фатально.
— Пока ничего.
Этот несносный тип пришел по мою голову, и я никак не понимала — почему. Господи, мне двадцать лет, дорогу никому не переходила, зла не делала, грубого слова не говорила. А теперь все черное лезло из меня наружу.
— Давай… ты просто… уйдешь.
Попросила без надежды на успех. Он знал, о чем я.
— Увы.
Голова качнулась, пальцы под столом что-то покрутили — медальон?
— Почему?
— Почему…
Мой спутник проследил за кем-то идущим вдоль витрин слева направо, и я с удивлением заметила, что его зрачки в какой-то момент блеснули белым, как днища фотолинз. Тошнота подкатила и усилилась.
— Не делай больше ничего.
Впервые взмолилась я тихо и честно. Надоело.
— Я ничего не делаю. — «Почти». — Хорошо, что твой отец в госпитале под присмотром опытных врачей. Но и у них, как ты знаешь, случаются врачебные ошибки. А уж тем более у медсестер, так часто путающих лекарства…
Мне впервые было все равно, что сейчас я, наверное, начну публично тереть льющиеся по щекам слезы. Любого можно согнуть, а я мялась под чужим натиском, как бумага. Держалась из последних сил, чувствовала — мой враг не против поговорить, вот только о чем нам беседовать?
— Почему я? Это же… — Элементалы, изучение их привычек и свойств — дело всей моей жизни, — то, что я люблю. Бросить? Просто забыть?
Когда крошишься, хочется прояснить хотя бы что-то.
— Ну, почему же, — мужской голос низкий, на том пределе, когда ниже уже не хочется, а от существующего мурашки, — наблюдай, любуйся, радуйся соседству. Но алфавит не трогай.
Я давно уже не спрашивала, откуда он знает так много. Про алфавит мы с Кевином скрывали.
— Уплывут какие-то нужные лично тебе или твоей организации данные? Так ты бы лучше денег мне тогда предложил, — «как нормальные террористы», — чем вот так…
— Для меня там нет ничего.
— Знаешь наперед?
— Знаю.
— Тогда что с этим гребаным алфавитом не так?
— С ним все так.
Мой день уже испортился дальше некуда. Точнее, дальше было куда, но уже не хотелось. И я не думала, что мне дополнительно что-то пояснят, но человек со странным взглядом это сделал.
— Несвоевременная его расшифровка запустит череду нежелательных для людей событий.
— Для тебя лично?
— Я сказал.
— Ты не можешь этого знать, — я чувствовала, как проваливаюсь в гнев, как в бездну. — Не можешь!
И — никогда раньше этого не делала, — резко хлопнула ладонью так, что зазвенела чашка и вывалилась из блюдца на стол ложка.
На мою выходку обратили внимание разве что соседние парочки и еще встревоженный официант. Я извинилась перед ним взглядом. После чего услышала:
— Я это знаю.
— Откуда?
— Будет сложно объяснить.
— Я так и думала. Ты ничего… не можешь объяснить.
Мандабол. Но могущественный, ненавистный — я едва уже терпела наше с ним чересчур близкое соседство.
— Данку… зачем? — спросила тихо, зная, что вопрос сразу же уйдет в разряд риторических. — Никого не жалко?
И он впервые посмотрел на меня прямо. Что-то случилось со мной под этим взглядом — выстудилась снаружи градусов на десять темпаратура — в моле ощутимо похолодало, — приглушились невидимой ватой звуки. Все, кроме его голоса. И почему-то виделся мне идущий сквозь небытие, сотканный из хирургически-белого света тоннель.
— Ты найдешь другое занятие. Увлечение, хобби. Они поправятся, будут жить, как раньше — тебе решать.
Я выбралась из манящего коридора с усилием, — просто знала, мне пока в этот свет рано, — принялась рыться трясущимися руками в сумочке. Жестом попросила у официанта счет, бросила на стол купюру.
— Это твое «я согласна»?
— Нет. Это мое, — «иди на …», — прощай.
Не знаю, что меня держало, подбитую — на ревущем движке и одном крыле, — наверное, врожденное упрямство. С детства не терплю, когда давят. До озверения.
Уже убегала от столика, когда мне вслед донеслось то, что не услышал никто:
— Значит, увидимся сегодня позже.
*****
Аид.
«Данку не жалко?»
И полный праведной укоризны взгляд — бушующий, как море, стопроцентно искренний, экспрессивный.
А что делать, если работа такая? Гнуть, перевоспитывать, воздействовать сразу на чувствительное, а не ходить кругами.
Жаль ли ему ребенка?
Аид задумался, покрутил в пальцах астальтовый амулет с высеченным на поверхности сложным кругом — символом смещения и перерождения.
Как ни странно, нет. И не потому что он бездушный, не потому что циник, садист или мразь, просто Санара видел тысячи вариантов реальности, где этот самый ребенок уже давно мертв — умер в свой самый первый день появления на свет, в месяц, в год или два. Где он вырос и дожил до самой старости ветвистыми вероятностями — счастливыми и не очень, — где болел, где был совершенно здоров, где загибался от рака, где выздоравливал от него же. Для Леа Аид выбрал довольно мягкий вариант — всего лишь поврежденный Данкин ноготь, — и нет, он самолично проблему не создавал, всего лишь «столкнул» несговорчивую мисс туда, где все уже случилось, выбрал для нее новую точку фокуса. Изберет еще одну, если понадобится, додавит.
Давно перевалило за полдень, набирала обороты жара; хотелось в замок, в прохладу. А еще лучше — на Уровни. Отмокнуть в широкой ванне, переодеться, вывести из гаража машину, поколесить по окружным трассам. Может, взять выходной? Преступники ждут своего вердикта, но они на то и оступившиеся, чтобы теперь ждать — какая разница день или два…
Леа — мул на бетонных ножках. Он не ожидал. Но ему понятно — ей есть, что терять. У иных никогда не было и не появится такого увлечения, которое дарит крылья, и на которое не жаль потратить жизнь. У нее есть. Было.
Куда проще было бы принудительно изъять ее из привычного мира и ткнуть носом в нежеланное будущее, ткущееся в плотную материю из-за алфавита Древних, но закон Судей подобное запрещает — после такого по статистике у девяти из десяти перманентные проблемы с восприятием текущего момента. А жить с этим куда сложнее, чем без мечты.
А слова — что слова?
«Есть у меня друг, который видит будущее. Великий человек. Не человек даже…»
Подобное он мог бы сказать разве что коллегам, но те знали о Дрейке и без него.
А Леа бы тут же спросила: «Покажи? Познакомь?» Докажи, докажи, докажи.
Но на Уровни ее нельзя, показать нельзя, доказать тоже.
И потому он пойдет знакомым путем — выдавит ее с трассы на обочину, в кювет. Хорошо, если обойдется без серьезных повреждений.
С очередным порывом долетел запах далекой еще пока грозы, Санара посмотрел на небо. Безоблачно и чисто, но уже усилился ветер, принялся неласково теребить кроны и вихрить у тротуаров пыль.
Дождю быть. Вот и добрался до Софоса тот самый грозовой фронт, смахнувший с радаров А-7.
*****
Леа.
— Ты можешь все бросить и приехать? Сейчас! Пожалуйста!
Впервые за все время наших с Кевином отношений я срывалась. Сжимала пластик так, что мобильник в руках скрипел — мне было все равно, если он развалится.
И, конечно же, я пропускала мимо ушей логичные заявления: «Мы же договаривались. Я в нескольких часах пути от тебя, если выйду сейчас, то буду самое раннее в четыре. В Бонзе итак в шесть…. Да что стряслось-то?»
Стряслось все. Все плохое, что только могло, и не выбрать, с чего начинать рассказ
— Ты мне очень нужен. Здесь. — Собственный голос звучал сипло и простужено.
«Рвать зад, чтобы выиграть два часа? Мои обидятся, я у них впервые за два месяца. Бабушка наготовила, мать шмелем вокруг вьется. Батя еще всех своих новых поделок не показал… В чем смысл, Леа?»
Кевин пытался изложить это необидно и доходчиво, я же просто отняла трубку от уха и нажала «отбой».
Он прав — смысла нет. Телепортируйся он сюда прямо сейчас силой мысли, это бы не помогло. Теплые руки, объятья, плечо, жилетка — прекрасные вещи, — но в данный момент мимо. А вот успокоительную микстуру из кухонного шкафчика, похоже, принять придется.
На часах половина третьего; хлопала форточка. Ветер снаружи менялся со скоростью желаний пьяной капризной дамы, отмытая квартира сияла никому не нужной чистотой. Мои мысли ползали, как оглушенные водной бомбой муравьи; «нужно отменить виллу» — кое-как сформировалась среди них ясная. Вот только номера телефона компании, составлявшую бронь и принимавшую оплату, у меня нет — значит «звонок другу», то есть маме.
На ее телефон ответил незнакомый мужчина.
— Алло. Вы — дочь?
— Дочь…
— Мы хотели вам позвонить…
Оборвалось с тонкого жгутика и ухнуло в пропасть сердце.
— Кто вы? Где… мама? — в кишках залегли ледяные камни. Что, если я не успела? Что, если я думала слишком долго? Вращение моего мира-юлы вдруг замедлилось, и началось падение — визг сознания и громкий скрежет невидимого металла.
— Я — доктор Клайн. Вашему отцу стало хуже, а у вашей мамы слабая сосудистая система. Мы положили ее в палату интенсивной терапии.
— Почему… мне… не позвонили?
— Мы пытались, но на ее сотовом блокировка.
Да, блокировка. Змейка в виде детского домика с крышей — она смеялась, что только это могла запомнить.
— Ждите. Я выезжаю.
— Не имеет смысла. Ваши родители под наблюдением, необходимые лекарства есть. В реанимацию вас все равно сегодня не пустят. Завтра.
И в ухо застучали, как прерывистый пульс, короткие гудки.
«Нужно быть спросить номер больницы» — кружила, как сорвавшийся в ветки осенний листок, одинокая мысль.
(Black Atlass — Permanent Smile)
Все. Я сдалась. Хватит. Медленно отложила сотовый, опустилась на ковер.
Я не железная и не слишком, как выяснилось, сильная. Что принесет дальнейшее сопротивление — оступившуюся на лестнице Геру, сбитого на пешеходном переходе Кевина? А после снова позвонит доктор Клайн, сообщит ужасное «мы сделали все, что смогли»?
У всего есть предел, у всех. Я своего достигла.
Человеку в голубой рубашке со странными глазами-линзами я скажу, что отказываюсь от мечты. Пусть будет так — здоровье родных мне дороже.
Одну только вещь позволю себе напоследок…
Я нашла их все — старые тетради с записями. Тонны заметок, бесценный кладезь информации. Минуты, часы, дни, вложенные в страницы. Зарисовки Элементалов точно так же, как и раньше, пахли далекой непостижимой магией, когда-то готовой повернуться ко мне понятной стороной. Увы, больше нет. Прощай, детская, теперь уже и взрослая мечта. Отныне я стану, как все.
Обычная, пустая. Привыкну.
Потертые и пожелтевшие от времени страницы, исписанные от корки до корки блокноты, пометки везде — на полях, поверх других строчек, на вложенных внутрь «кафешных» салфетках.
Тогда, когда я все это писала, сегодняшний день был далеко, тогда верилось, что хрустальная лестница и дальше будет нежно звучать под моими шагами.
Понеслось мое тихое «простите» вдаль, в небытие — Элементалам. За то, что отныне предпочту их — полупрозрачных, волшебных, — более не замечать, чтобы не тревожить попусту душу. А спасибо… Спасибо я говорила им многократно. Восхищалась искренне, верила в возможное «привет», доверяла свои секреты. Бывало, рассказывала перед сном, как прошел день.
Не важно.
Важно, что мама снова будет смеяться, баловать неугомонную Данку пончиками, папа размахивать над мангалом резиновым ковриком — однажды он приготовит нам с Герой лучшее мясо на свете. Мое совершеннолетие отпразднуем в другой день. Когда пройдет моя хандра, когда на выписных эскизах родителей проштампуют «пациент здоров».
Я успела. Еще ничего не потеряно. Только часть меня, но ее никто не заметит.
Утекали, поглощаемые стрелкой настенных часов, минуты; все ощутимее колотился в закрытое окно ветер; небо затянуло тучами. Никто не звонил, не поздравлял — я этого не замечала, не думала о том, куда вдруг одновременно и разом провалились друзья, однокурсники, далекие родственники. Человек в голубой рубашке выбил меня из привычного мира, как пешку с поля — щелчком. И я от остального светлого мира я вдруг стала «за стеклом» — невидимая, неслышная, как для человечества люди Элео.
«А что, если…» — мысль, мелькнувшая после того, как я сложила тетради стопкой, заставила меня замереть.
Что, если…
«… отвезти и сложить записи на хранение в банковскую ячейку, а ключ от нее подарить Кевину? Что, если мой преследователь получит, наконец, обещание о том, что я не буду больше заниматься Элементалогией — страдания закончатся? А замуж за Кевина я собиралась и раньше. И не важно, кто из нас расшифрует алфавит, — я не тщеславна, — и всего лишь могу невзначай подкидывать редкие идеи мужу…»
Глупая мысль, но дерзкая и притягательная. И этот хлипкий план — свет маяка в непогоду, нестабильный и неустойчивый, но все же спасательный круг.
Кокон, отделяющий меня от нормального мира, вдруг дал трещину — я поеду в банк, оплачу хранение бумаг сроком на год. Дорого, но моих собственных денег на это хватит.
«А там мы с Кевином разберемся» Недаром уже пять лет — одна команда.
Придала вдруг сил надвигающаяся гроза и хорошим знаком показалась сверкнувшая впервые за окном молния.
*****
Гроза ворвалась в город яростно, беспощадно. Неласково прошлась пятерней шквалистого ветра деревьям, распугала людей, порвала небо пополам злым электрическим кнутом. Грохот обрушила такой, что народ сделался похож на стаю перепуганных крыс — бежали к спасительным убежищам ближайших магазинов, под своды арок, к остановочным будкам. С пакетами на голове и без, все без зонтов — непогоду на сегодня не передавали.
Матерился, силясь рассмотреть дистанцию до ближайшей впереди машины, водитель такси. Шурился, тер моментально запотевшее изнутри при закрытых окнах стекло противно визжащей тряпкой, пытался разогнать конденсат с помощью колесика управления печкой. Внутри салона вентилировался по кругу запах теплого пластика; на лобовое ежесекундно стекло изливались тонны воды.
— Что же это такое…
«Дворники» сметали в сторону струи, и на обратном пути увязали в новых. Видимость нулевая.
Я душила в руках собственную сумочку, и мысленно, как муха в янтаре, залипала в страхах. «Что, если заглохнет мотор? Если пробка рассосется, но у водителя инфаркт? Если путь в Бонзу перегородит мужчина в голубой рубашке, если Кевин туда вообще не доедет?…»
Паника внутри — хуже грозы.
Более всего на свете я почему-то боялась, что опять, сообщая о плохих новостях, зазвонит сотовый.
*****
(Кристина Орбакайте — Она)
Кевин в «Бонзу» пришел.
И никто не преградил мне путь. Почти пустой зал — основной наплыв посетителей случится ближе к полуночи, — лениво режущие полумрак прожекторы; под потолком почти нет сигаретного дыма.
«Счастье есть»
Кто-то сидел за дальним столиком, у стены, я не рассмотрела — мой взгляд, как дуло сорок пятого, направлен исключительно на «мишень» в лице собственного парня, гоняющего по барной стойке стопку с крепким алкоголем.
— Кевин, привет…
Я крепко обняла его, пахнущего так знакомо, но руки с моей спины почему-то исчезли быстро; мазнули по щеке сухие губы.
— Привет, Леа. Выпьешь?
На нем ни праздничной одежды, ни цветов при себе. Весь мир словно сговорился: «Поздравлять ее сегодня, все равно, что насылать на себя проклятье…» Пропустим, я почти не ждала. Сама не при параде, голодная, до предела измотанная. Впереди самый главный диалог этого вечера — если пройдет хорошо, то все не зря. Будет на моем счету одна маленькая победа, а там поглядим, жизнь длинная…
Взгромоздилась на высокий стул, сумку далеко отставлять не стала, на ней моя рука, как на пульсе — внутри ключ от ячейки.
— Выпью. Лаймового ликера мне с соком Дра.
Бармен коротко кивнул.
— Мне нужно с тобой… серьезно поговорить.
Кто-то смотрел мне в спину — неприятно, — от этого раздергивалась еще больше моя и без того вышедшая из строя нервная система. Но оглядываться я не решилась. Толку? Времени в обрез, нужно потратить его умно.
— Мне с тобой тоже.
— О чем?
Напряженная тишина, спадающая на лоб длинная темная челка.
Пальцы Кевина нервно переплетены, взгляд ускользающий, как у вора — все это я отмечала кратко, почти на автомате. Ладно, сперва решим мой вопрос, после его.
— Я начну, ты не против?
— Начинай.
Мне подали высокий и узкий стакан с сахарной присыпкой по ободу. Красиво. Наверное, я напьюсь быстро, ведь ела мало, обеденный тост давно забылся и переварился. Отпила. Коктейль получился вкусным, классическим, внутрь скатился живительной влагой.
«Пусть уже все наладится»
— Кев… — он взглянул на меня коротко, улыбнулся привычному сокращению его имени, но больше грустно. Я собралась с духом. — Давай… поженимся.
Его пальцы на стопке вздрогнули.
Да, неожиданно. Я его огорошила, как обухом по голове огрела — мы, конечно, к этому шли, но не «бежали». А тут я за горло ошейником.
«Дура, нужно было начать с ключа, с предыстории, с пояснения про утреннюю встречу, аэролет, родителей, Данку…»
— Прости, что я так прямо. — Пусть он просто скажет «да», обнимет меня, даст понять, что все хорошо — хоть один-единственный раз хорошо за этот день. — Ты, наверное, хотел выбрать нужный момент…
— Нет…
Сейчас подходящий?
— Без кучи родственников, только ты и я. Можем даже родным сообщить позже…
— Леа, нет.
Он впервые посмотрел непривычным чужим взглядом.
— Что… нет? — Осеклась я растеряно. Вдруг мелькнуло в мыслях дурное, но я сама себе не поверила. Спросила больше для проформы — конечно же, сейчас он все опровергнет. — Ты… не хочешь… на мне жениться?
— Не хочу.
И тишина. Замерло и перестало биться сердце, так мне показалось. А голова пустая и глупая, как мыльный пузырь — только не радужный, скорее, из нефти.
Я что-то в этой жизни упустила? О чем-то не знала, не подозревала? Не замечала под носом очевидного? Или же очередные происки мужика в голубой рубашке?
— Не хочешь… сейчас?
Мир еще не летел осколками, но скоро. Дрожало под натиском невидимой бури мое личное защитное стекло; когда оно разлетится, мне перережет шею.
— Не хочу… вообще. Прости. Я знаю,… должен был сказать раньше.
— Сказать… что?
Я оставалась на плоту в ураган в одиночестве. Рвало паруса, кренилась единственная мачта, захлестывали, пытаясь слизнуть, стянуть за собой в пучину, дикие волны.
Привычный некогда Кевин теперь непривычно мялся, дрожал, сомневался, строил в голове слышные ему одному «правильные» фразы. Наверное, чтобы мягче, чтобы, «как человек».
— Я… люблю… другую.
Мне на целую вечность вырезали язык. Когда вернули, я просила «давно?». Ответа не получила. Собственно, есть ли разница вчера или год назад?
— Кто она?
Это тоже ненужно, но почему-то важно.
Ему не стоило отвечать, но имя с языка скользнуло:
— Аурея.
Аурея… Красавица-блондинка с параллельного курса. Полноразмерный четвертый размер груди, дурманящие мужской взгляд плавные формы, все на месте — и талия, и ягодицы, и кроткая зовущая улыбка. Назвать ее имя было все равно, что назвать меня прилюдно «доской». И ударить по спине ей же.
Я вдруг поняла, что внутри меня удивительно пусто. Наверное, должно быть больно, наружу должен рваться гнев, но я просто понимала — ключ мне отдать некому. И не могла взять в толк другое — почему сегодня?
— У меня ведь… день рождения…
Этой фразой и никому ничего не пыталась доказать. Ни всколыхнуть чужое чувство вины, ни осудить, ни призвать к ответу. Мой парень — бывший парень — однако, расценил иначе:
— Леа, прости, я знаю… Просто она поставила мне условие: или говорю тебе сегодня, или уходит…
Он выбрал «сегодня», ясно.
И говорить больше не о чем.
— Постой, послушай…
Я верила в этого человека пять долгих лет. Ни разу не усомнилась в том, что мы команда, не допускала со своей стороны лжи, ждала того же. Все не важно… Больше нет.
Проиграла. Мир кружил теми самыми осколками, преддверие которых я недавно ощущала. Наверное, они уже резали — я не чувствовала.
Я шла к выходу из Бонзы четко по центру прохода, будто от этого зависела некая настойка автопилота. Последняя.
За дальним столиком, привалившись к стене и откровенно скучая, сидел мужчина в голубой рубашке. В его пальцах тлела сигарета; дым он лениво выпускал через ноздри, как дракон.
Аид.
(Sirotkin — Бейся сердце, время биться)
Она сидела рядом с ним на лавке; их обоих поливал дождь. К этому моменту уже выдохшийся, мелкий.
Санара молчал. Леа тоже. С утра он видел ее другой — наполненной, воздушной, искрящейся. Теперь выпотрошенную и небрежно сшитую куклу, оболочку от человека. У нее был тяжелый день, возможно, самый тяжелый в жизни. И нет, он не помогал Кевину произнести фатальную речь — тот сам (честно, без подталкивания) выбрал путь измены и разрыва. Прояснение этого момента, однако, не помогли бы ни отбелиться Судье, ни помочь сидящей рядом девчонке.
Грохотало вдалеке; грозу снесло к северу. Только облаков пелена, и потому темно, как поздним вечером.
Они молчали так долго, что ему начало казаться, уже никогда не заговорят. Это странно, но встретившись этим утром, они в какой-то мере перестали быть друг другу чужими. Пусть слова его поддержки Леа не восприняла бы до сих пор, ему, тем не менее, хотелось их сказать. Что это все «не личное», что «так было нужно». Но кто же примет извинения от человека, который только что собственными руками душил тебя, а, почти додушив, вдруг разжал ладони и произнес «прости»?
Воздух свежий, мокрый. Улицы чистые; вывеска «Бонзы» светилась радостным зеленым светом — коктейльный стакан и шапочка раскрытого зонтика сверху.
— Почему ты просто не убил меня? — послышалось, наконец, сбоку.
— Я бы не хотел умирать в двадцать один, — ответил Санара честно. — Подумал, что и ты.
Она проиграла, но не скулила. Не жаловалась на жизнь, не винила других, даже не плакала. Она «выбрала» проиграть, именно выбрала. Достойно. Совсем не как те мужики, которых он ежедневно судил и которые изрыгали ему в лицо такие проклятья, за одно только произнесение которых можно было наладить дополнительный пожизненный срок.
И все же Леа болела изнутри, он чувствовал. Сплошная гематома, невидимые кровоизлияния в сердце и мозг — ей хватило.
— Какую цепочку событий запустил бы расшифрованный алфавит?
— Войну.
Ни к чему врать, ни к чему прояснять лишнего. Ей и не требовалось. Она будто читала напоследок синопсис — нужно же узнать, чем бы все закончилось.
— Кто ты?
Он не смотрел на нее, она на него.
— Верховный Судья Аддара.
И в этот момент она повернулась. Ничего не сказала, но он ощутил ее взлетевшие вверх брови: «Сразу не мог сказать? Зачем я ходила в Управление, кого пыталась насмешить?»
И отвернулась. Выдохнула, сдулась. Пропало ее недавние удивление, а с ним и желание как-то бороться, барахтаться, выживать.
— Верни им… здоровье, — попросила коротко и глухо. Он понял. — Я не буду… заниматься Элементалогией.
Сказала. И поднялась с лавки, пошла прочь.
А Аид все сидел. Мог бы сказать многое, что она «сильная», что «держалась достойно», что он даже (непривычный испытывать это забытое чувство) чуть-чуть ей восхищался. Пустое. Ей не нужно. Свою работу он выполнил, скоро вернется домой, отмокнет, наконец, в ванной.
А Леа все забудет, пусть не сразу, когда-нибудь. Завтра утром очнется в том же самом дне, где и сегодня, беды пройдут стороной: отец и мать не попадут в больницу, племянница не напорется на острый выступ железного листа, виллу отменять не придется. Вот только Кевин… Но Кевин уже не его забота — их личное дело.
Санара зашагал в противоположную сторону. Не смотрел на молодую девчонку, бредущую к перекрестку, подобно немощной старухе, уже решил, что, возвратив ее в собственный день рождения, обезболит чувства Леа по максимуму. Ее родственники ничего не запомнят, только она, но страдать почти не будет — тот редкий случай, когда его умение обернется не проклятьем, а подарком.
Аид резко развернулся на месте тогда, когда в предчувствии беды кольнуло вдруг сердце. За мгновение до этого услышал резкий визг тормозов, после увидел, как отлетело от бампера машины отброшенное инерцией худенькое женское тело — Леа, не посмотрев на светофор, ступила на дорогу на красный.
(SVRCINA — Burning Heart)
К перекрестку он бежал, всем своим существом изрыгая внутренний протест — так не должно было случиться, не по плану! Он не приказывал этому быть! Хлопали дверцы остановившихся с Леа рядом машины, выходили люди — женщины всхлипывали, прижимали пальцы ко рту.
У Санары вхолостую щелкал ментальный затвор — заклятье Моста Времени (черт бы подрал, второй раз за жизнь!) не срабатывало. Что-то мешало, он не понимал, что именно: заворачивал временную спираль, щедро приправлял ее силой, задавал дату (утро,… обед этого дня,… хотя бы пять минут назад,… да хоть минуту!) и ничего. Горстка пепла, а не формула! Ссыпалась вниз символами, не желающими даже светиться, не говоря уже о «гореть».
Черт!
Он злился. Сумел лишь одно: переместить их туда, где на перекрестке безлюдно, и уже через полминуты подъехала скорая.
— Отойдите, отойдите!
Взрезал сумрак вращающийся на крыше маяк; дождь смывал с лежащей на асфальте Леа кровь. Опустились на корточки агрессивные, готовые действовать доктора.
— Пульс слабый, зрачки не реагируют…
Аид, чувствую себя неумелым и бесполезным, смотрел, как «пострадавщую» готовят к транспортировке — укладывают на носилки, приспосабливают кислородный аппарат.
Еще немного, и фатальный исход необратим, он знал это. Время стекало в невидимую воронку, как вода на дне ванной.
Когда носилки втолкнули в карету, он кинулся к машине.
— Куда?! С ней нельзя…
— Мне можно!
— Кто такой?
Санара рыкнул первое, что было способно пресечь вопросы:
— Муж!
Медбрат нехотя подвинулся. Лязгнули двери, одновременно с этим взвыла сирена — скорая, заложив вираж, вывернула с перекрестка.
Второй час длилась операция. Нет, он не мерил шагами коридор, по мнению посторонних даже не нервничал, просто стоял у стены замершей статуей. Раз за разом мастерил Мост, понимал, что отклика нет, и каждый раз с этим пониманием наваливалось что-то тяжелое.
Леа станет для него второй Микой, той, которая не проклинала.
Больше, чем ожидание, Аид ненавидел собственное бессилие — оно душило его, и он боролся, не желая мириться. Вливал тонны энергии в то, что мертво молчало; между ним и Мостом будто чужая стена, будто проснулась и вмешалась некая третья сила… Откуда бы ей, дери его за ногу, взяться? Все должно было пройти тихо и мягко, без критических последствий, но горел алым светом у двери операционного блока знак «Не входить!»
Доктор вышел усталый, без света в глазах.
— Сделали, что смогли. Но… ваша жена… Повреждения практически несовместимые с жизнью. Она в коме, но… сколько это продлится.
— Точнее! — приказал Санара жестко; седой хирург вздрогнул.
— Какие могут быть прогнозы? Она может прожить всего пять минут или час.
— Надежда на выход?
Та самая тишина, которая добила бы родственников, призывая обдумывать дизайн надгробного камня.
— Если только чудо. Но в ее случае… не верю, извините.
Заведующий отделением — погасший и утомленный, — зашагал прочь, оставив странного гостя, поверх штатной одежды которого уже отчетливо просматривалась черная хламида, стоять перед дверьми операционной в одиночестве.
(Aviators — Song of the Abyss)
«Туда нельзя!» — крикнули бы ему, если бы видели, как он быстрым шагом прошагал в реанимационную палату.
У нее может быть всего пять минут. Значит, и у него. Не попытается ее спасти — не простит себе.
В палате приглушенный свет, тишина, если не считать звука сердечного монитора, кровать. Посреди нее — огромной, как белая лодка, — Леа казалась мизерной, тщедушной. Голова в бинтах, вместо щеки сплошной синяк.
Аид приготовился к тому, что собирался сейчас совершить, проверил внутреннюю решимость — да, ее хватит. Он очень давно проводил этот ритуал в последний раз, кажется, лет двенадцать назад…
— Леа, — приказал, склонившись над бледным лицом, — Леа, смотри на меня!
Приказ проник в ее голову иглой. Дрогнуло сначала тело, затем веки — неуверенно задрожали, с усилием приоткрылись; Санара тут же ухватил чужой мутный взгляд, как канат.
— Следуй за мной!
Выстроил белый коридор, повел сознание за собой.
Он очень вредил ей искусственным выходом из комы и знал об этом, но времени в обрез. Или рисковать, или терять.
Они шагали в место, которого не существовало ни в одном из миров, лишь в его воображении — в высокий сводчатый пустой зал, где окна черны, а потолка не разглядеть. Остановились в его центре — он в хламиде, как полагается, она светлая и воздушная, совсем как утром.
— Леа, смотри внимательно.
Там снаружи счет, наверное, шел на минуты, если ни на секунды — может войти медсестра, может не выдержать нагрузки мозг.
В его руках амулет — Колесо Вечности. Сейчас он подбросит его в воздух, и образуется куб с шестью гранями. Каждая грань — Выбор. Один-еднственный шанс все изменить. В какую сторону без чужого вмешательства решает судьба и тот, кто созерцает полет.
Три, два, один — медальон в пальцах накалился. И тогда Санара подкинул его.
— Смотри на Куб, поняла?! Смотри, не отводи взгляд.
Взлетел, увеличиваясь в размерах, в воздух светящийся предмет. Изменился геометрически, сверкнул вершинами, оброс сложными символами.
— Какой?! — проорал Аид. — Это твой шанс, Леа. Выбирай, куда ты хочешь попасть!
У нее в запасе пара секунд; с него уже сошло семь потов. Более он может никогда не повторить эту процедуру, заклятие Выбора сложно, оно поддается активации раз в дюжину лет. Способно убить или положить к ногам мир.
— Выбирай! — проорал снова, когда Куб достиг вершины полета, а после начал снижение.
И выдохнул, как школьник, чью сестру только что вытащили из пожара живой — Леа сделала свой выбор, он видел это по ее глазам.
— Что вы делаете? Отойдите! Вы ее убиваете!
Его оттаскивали от кровати чьи-то руки — кажется, двух медсестер и врача.
«Уходите! Немедленно покиньте палату!»
Пациентке что-то кололи; орал дурниной прибор, измеряющий давление и пульс. Вращалась под потолком красным сигнальная, оповещающая о тревожных показателях, лампа.
Аид уходил выдохшийся, уверенный, что снаружи ему придется посидеть под дождем минуту-другую на мраморных ступенях больничного крыльца.
*****
Мир Уровней.
Часом позже он набрал Начальника. Долго добирался до замка, после через Портал на Уровни, дальше на авто…
Помыться не успел, больше и не желал, знал, что ополоснется в душе перед сном, после в постель.
— Вечер добрый.
Ему ответили после первого же гудка.
— Посмотри карту Судьбы Аддара, — попросил глухо и без предисловий. Знал, что Дрейк ради этого отвлечется от чего угодно, от любой важности дел. Приготовился ждать.
Плыли одна за другой сложные мысли — куда приведет ее Выбор? Не напортачил ли он, предоставив его ей? А что, если к тому же исходу?
— Чисто, — ответили в трубке. — Войны нет. Книги останутся непрочитанными еще, по-крайней мере, ближайшие три сотни лет.
Санара выдохнул. Значит, Леа избрала что-то иное. Никому не узнать, что именно.
— Что ты с ней сделал? Уговорил?
Тишина. Горечь, присутствующую в эмоциях и на языке, Аиду удалось скрыть.
— Деактивировал.
Ответил. И положил трубку.