Глава 11

Вера больно дернула из шеи осколок стекла, я поморщился.

– Ай!

– Терпи, тут еще несколько, – сказала она, выбрасывая на дорогу очередной кусочек.

Серьезных ран у меня оказалось аж одна штука, Вера даже наложила один шов на нее. Вид я теперь имел самый геройский и пошутил, что с этой повязкой похож на Щорса из песни, у которого голова повязана и кровь на рукаве. И в ответ получил замечание, что того, кто накладывал Щорсу из песни повязку, стоило бы расстрелять, потому как если за раненым тянется по траве кровавый след, то и повязка такая – одно вредительство.

Я стоял у открытой дверцы своего «мана» и наблюдал, как остальные мародерят поле боя. Кто-то снимал пулемёты с колясок мотоциклов и собирал остальное оружие, другие пытались достать хоть что-то ценное из останков «хорьха», а Николай под конец начал снимать с трупов фельджандармов знаки различия. У меня немного кружилась голова, самую малость – то ли отходняк после устроенной нами бойни, то ли крови потерял много.

Судьба порой такие коленца закладывает – просто любо-дорого. В Хорьхе рядом с убитым штандартенфюрером СС по имени Пауль Блобель сидел тот самый обер-лейтенант, который рассказывал нам с Ваней про грустные песни славян. Пуля из МГ Юрика выбила ему все мозги – даже в лицо было узнать трудно. Если бы не документы, что собрал санитар – так бы и не опознали.

– Товарищ лейтенант! – Юра закончил вытаскивать трупы, теперь пытался оттереть руки. – Полковник-то кучу денег вез.

Санитар еще раз смахнул ветошью размазанную по крышке кровь и открыл чемоданчик из черной кожи. В нем мы увидели пачки рейхсмарок, уложенных встык. Штук тридцать на первый взгляд, упакованные банковской лентой. Я невольно присвистнул. Таких сумм мне в своей жизни видеть не приходилось.

– Закрой и прибери пока. – я задумался. Как жизнь повернется – никто не знает, а ну как в окружении придется жить? Киевский котел будет настолько велик, что пол осени придется из него выходить.

Я посмотрел оставшиеся документы немцев. Лейтенант личным приказом фон Клейста был прикомандирован к полковнику для сопровождения в 297-ю дивизию. Вряд ли везли жалование – такими вещами занимаются интенданты, а не СС. И почему ехали без охраны? Надеялись, что дорога патрулируется фельджандармами?

– Смотри ара, – я показал документы лейтенанта подошедшему Оганесяну – Знакомый немчик?

– Не он ли на броде вам с товарищем Максимовым предлагал сдаться?

– Он самый, – я сложил бумаги в папку, добытую Юрой из недр «хорьха» и позвал проходящего мимо бойца: – Никита! Бери ребят – медиков, раненых, кто помочь сможет, трупы немцев в реку, машину с моста столкните туда же.

– А мотоциклы?

– И мотоциклы купаться, – сказал я, немного подумав.

Вера начала беспокоиться, не случилось ли с чего с Аркадием Алексеевичем – он всегда старался держать под контролем ситуацию, как бы плохо себя не чувствовал, а тут не показывается. Она не успела сделать и пары шагов, как мы услышали крик Гюнтера, в машине которого сидел военврач:

– Das bin nicht ich! Ich habe es nicht angerührt! (Это не я! Я не трогал его!)

Я поспешил вслед за Верой. Аркадий сидел в кабине, склонившись головой к дверце. Когда кто-то начал открывать ее, командир медсанбата начал выпадать наружу. Военврач умер в дороге. Сердце все же не выдержало.

Да почему же как помирать безвременно, так и самые лучшие? Вот вам и пример – мужик остался со своими больными, хотя мог бы и в тылу отсидеться, с таким-то здоровьем. Не бросил их, не помчался впереди собственного визга, как некоторые начальнички, которых видел, когда еще с Адамом пешочком шкандыбали. Ведь без раненых он бы уже давно до Волги доехал! Эх, Аркадий, Аркадий…

Тут же родился слух, что наш немец приложил к смерти командира руку. Кто-то из раненых начал вытаскивать его наружу, а Гюнтер кричал во всё горло, что он не при чем. Странное дело: как надумаешь делать что-то полезное, так собирать людей приходится уговорами и угрозами, зато на всякую ерунду сбегаются сами.

Вера крикнула на собравшихся, приказывая им разойтись, и побежала к Аркадию. Он умер с коробочкой валидола в руках. Наверное, не хватило сил достать таблетку. Она проверила пульс на шее, оттянула верхнее веко, посмотрела и тут же отпустила. В ответ на мой немой вопрос только покачала головой – помочь ему уже давно нельзя.

Я не стал ей мешать, а погнал любителей самосуда в помощь Никите, который толкал вместе со своими помощниками «хорьх» к реке. Занятие, наверное, было не из легких, иначе зачем бы они постоянно призывали на помощь чью-то мать?

Подошел к Вере, одной рукой вытиравшей слезы, а другой – закрывающей глаза Аркадия Алексеевича.

– Слушай, Петя, а что же делать теперь? – растерянно спросила она, всхлипывая.

– Я удивляюсь, товарищ военврач второй категории! – в такой ситуации надо не сочувствовать, а сделать морду кирпичом. – Ты в армии или где? Если командир выбывает из строя, его место тут же занимает старший по званию из оставшихся, если не было других распоряжений. То есть, ты теперь командир медсанбата. Тело Аркадия надо перенести в кузов, написать рапорт о смерти, или как оно там называется, принять командование, построить и довести до личного состава ситуацию, проверить наличие запасов продуктов, лекарств и всякое остальное. Да что я тебе рассказываю, ты и так всё это знаешь.

Вера коротко кивнула, о чем-то задумавшись, и пошла к замыкающей машине. Вскоре ее голос был слышен там: она направо и налево раздавала указания.

Я же занялся тем, чем собирался: надо было заминировать мост. Поможет мне в этом ящик с двумя снарядами для гаубицы, который я захомячил в кузове одного из «манов». Я не дал его выгрузить, как знал, что пригодится и его заложили сверху всяким медицинским добром.

Наши то ли забыли про этот мост, то ли сил не хватило его взорвать. Да, совсем не главная дорога, и мост выдержит только легкую технику. Но хоть на пару часов эту орду задержать – и то дело.

Пришлось немного повозиться, пока заложил фугас у опор моста, зато рванет с гарантией. И ни одна зараза мост не разминирует – только сунутся, заряд сразу сработает. Хороший подарочек получился, от души.

Вроде и проторчал я под мостом немало, вылез на дорогу – а все еще собираются, думают. Темно почти, а нам надо бы до ночевки отъехать километров несколько. Ничего не сказал, посмотрел только с легким укором на Веру: она же командует, должна всё организовать. Не привыкла еще, наверное. Короче, собирались еще минут десять, наверное.

Поехали дальше потихонечку, почти в полной темноте. Я опять занял место в колонне за Николаем – он дороги знает, пусть показывает. Не подвел Коля, как и договаривались, свернул вскоре на неприметную грунтовку, я бы точно мимо проехал. Сдается мне, что он перед войной не хлеб по магазинам возил. Но то не мое дело, главное, вывез нас парень, вон, до своих совсем капельку осталось. Один рывок – и мы на месте. Вот только отложил я это дело до утра, а то вот так нарвешься в темноте на пост, так они сначала стрелять начнут, а потом смотреть, кого они там положили.

Ночь теплая, небо ясное. Встали в узкой балочке, по обеим сторонам густой лес. Палатки не разворачивали, нечего возиться. Кашевары начали готовить немудреный ужин, медики – свои процедуры. Пока ехали, умерло еще двое обожженных.

Я расставил какие-никакие посты: порядок надо поддерживать, да и место такое, неизвестно, кто ночью может на нас наткнуться. Потом почистил пистолет, пощелкал застежкой чемоданчика с рейхсмарками, который я забрал у Юрика. Считать или позже? Так ничего не решив, эсэсовские деньги я бросил в кабине, просто прикрыв ветошью: ценность немецких денег для нас сомнительна, а вот на чемоданчик могут и позариться.

Пока чистился, расставлял часовых, проверял их сменщиков, лагерь и затих. Устали люди за день, да еще и после такого. Я тоже решил пойти отдохнуть немного. Пошел к ручейку, который обнаружил кто-то из ребят, разделся, обмылся наспех, вытерся своей же рубахой, потом поменяю. Натянул гимнастерку на голое тело. Эх, в баньку бы, помыться как следует, попариться, а не вот это вот размазывание грязи по себе. Но хорошо хоть так, и то лучше, чем ничего. Только развернулся, как услышал сзади шорох: кто-то шел за мной по траве. Не очень-то и таился этот преследователь, но я на всякий случай достал «парабеллум».

Вдруг из темноты раздался такой знакомый голос:

– Товарищ старший лейтенант, вы уж не застрелите меня случайно, я на вас нападать не собираюсь…

– Ты здесь каким макаром, Вера? – спросил я удивленно.

– Всё тебе расскажи, – ответила она, подходя ко мне. – На свидание пришла, не погонишь?

– Смотрю, не с пустыми руками, – заметил я сверток у нее в руке.

– Приходится самой обо всем беспокоиться, раз никто инициативу не проявляет, – улыбнулась она.

Рыжая и правда взяла с собой свернутую плащ-палатку, котелок с едой и термос.

– Свидание – это отлично! – усталость мигом сняло как рукой.

– Давай, устраивайся, а я пока тоже схожу к ручейку.

Пока Вера плескалась в темноте, я быстро разложил плащ-палатку, наложил из котелка кашу с тушенкой. Нет, когда только успела? В свертке лежали еще и два вафельных полотенца.

– Очень кстати! – «рыжая» выхватила у меня из рук одно из полотенец, начала вытирать мокрые волосы. Влажная гимнастерка так обтянуло ее тело, что я забыл как дышать.

– Закрой рот, муха залетит – тихо засмеялась Вера, садясь рядом со мной. При этом она коснулась меня тугой грудью и я потерял над собой контроль. Обнял ее, впился поцелуем в губы. Вера охнула, схватила меня за шею. Теперь уже про себя ахнул я – ранки под повязкой отозвались резкой болью. Но странным образом, это мне совсем не помешало. И даже придало ускорение.

Потом мы ужинали. При свете луны. Я все никак не мог отдышаться, вяло ковырял кашу. Шея продолжала болеть, повязка сзади пропиталась кровью.

– Завтра все болтать про нас будут, – рыжая прижалась ко мне, тоже отставила миску.

– Завтра всем не до нас будет, – ответил я. – Тут бы выжить, а в таком деле чужие амуры – не самое главное. Так что не переживай.

Я замолчал, глядя в небо. Тучи, набежавшие недавно, пропали, над нами раскинулся огромный Млечный Путь.

– Боже мой, сколько же там звезд? – удивилась Вера.

– Шум Млечного Пути затих, рассеялся в ночи, – вспомнил я стих в тему. – Они стояли у ворот, где Петр хранит ключи…

– Кто это? Бунин? Брюсов? А нет, наверное, Федор Сологуб, его слог.

Я удивленно посмотрел на Веру.

– Ты знаешь всех поэтов серебряного века?

– Не всех, конечно. Увлекалась в молодости. У наших соседей была огромная библиотека, брала у них книги. Представляешь, у них была книга с автографом Маяковского! Так чьи стихи? Я же угадала? Это Сологуб? – пыталась допытаться она.

– Нет, Киплинг.

– Ого, ты читал Киплинга?

Что тут странного? Стихи Киплинга у нас в лагерной библиотеке были, довоенное еще издание. Наверное, кто-то из сидельцев, уходя на волю, оставил. Значит, то, что Платона читал, не удивительно, а что Киплинга – очень даже.

– Да, были учителя, – я еще раз посмотрел на загадочно мерцающий Млечный Путь, положил голову на колени Веры. И не заметил, как уснул.

* * *

Только начало светать, а мы уже почти собрались. Нечего тут делать, на этой дороге между нашими и немцами. Я залез в кабину, достал чемоданчик. Пока санитары грузили и кормили раненых, посчитал деньги. Так, тут у нас самый крупняк – пятьдесят марок, красно-желтые купюры, с которых с укором смотрит неизвестная тетка в платке. Этих четыре пачки. Зеленоватых двадцаток с нечесаным худым мужиком – семь пачек. И еще пятнадцать пачек желтоватых пятерок, на которых было аж по два портрета: слева хитрый мужик, явно начальник, смотрел на простоватого хлопца с молотком, который был изображен на правом портрете, наверное, думая, как обдурить работягу. Сорок с лишним тысяч, целое состояние.

– Товарищ лейтенант – к машине подошел Юра с большим серым конвертом в руках. Я быстро захлопнул крышку чемоданчика, вопросительно посмотрел на санитара.

– Вот, отмыл, наконец, – подал он мне пакет. – А то весь был заляпан кровью, мозгами…

– Ну и как тебе арийские мозги, Юр?

– Да ничем не отличаются от наших.

– Вот поэтому нацизм – полная херня. Ладно, спасибо, иди.

Я вскрыл конверт, достал документы. По ним выходило, что штандартенфюрер Пауль Блобель, который сейчас кормил рыб – командир зондеркоманды 4а айнзацгруппы С, а денежки предназначались для выплат премиальных эсэсовцам и местным помощникам. Читать эти километровой длины слова на немецком у меня выходило не очень-то хорошо, но вроде так получалось. Материал там был убойный – Берлин устанавливал лимиты сколько евреев должно быть уничтожено в треугольнике Ровно-Броды-Луцк. По всему выходило, что немцы очень даже хорошо осведомлены о населении возле новой границы.

Ладно, наши с этими документами получше меня разберутся. Что этот туз делал на глухой дороге, теперь уже, наверное, никому известно не будет. Спрятал бумаги и деньги в чемоданчик, вытер руки ветошью: после такого аж помыться захотелось.

Дверца открылась, в кабину запрыгнула Вера. Я невольно улыбнулся, вспоминая происшедшее ночью. Конечно, никаких объятий и поцелуев на виду у всех никто из нас и не подумал показывать, так, пожала руку, но и от этого простого жеста на душе потеплело. Эх, кабы не война! Что с тобой сталось в тот раз, Верочка? Дошла до конца в высоких чинах и стала профессоршей? Погибла в разбомбленном санитарном поезде? Кто ж теперь знает? Но я приложу все силы, чтобы ты осталась живой. И, желательно, рядом со мной.

* * *

То, что фронт приближается, стало ясно по усиливавшемуся грохоту. Бухали гаубицы, стреляли танки… То тут, то там стали появляться воронки. Пора было тормозить. Я помигал фарами Николаю, едущему впереди, мы остановились в небольшом, прореженном лесочке.

На его опушке паслись привязанные к колышкам козы. Похоже животных выстрелы совсем уже не пугали – они флегматично жевали траву.

Я выскочил из кабины, схватив бинокль, махнув рукой Николаю, пробежал вперед.

Перед нами был луг. Наверное, местное население выгоняло сюда кроме коз, всяких коровок и овечек. Сейчас здесь было пусто. Почти пусто. Два сгоревших Т-26, один из которых упирался в завалившийся на правый бок «ганомаг». Таранил что ли? Разбитая полуторка и раздавленная сорокопятка. То есть, похоронная команда уже поработала, а ремонтники и трофейщики – еще нет. А в остальном – ничего. И никого.

– Как то подозрительно даже – прошептал Николай, шикнул на шумного Юру, что устраивался рядом с пулеметом.

– Вон туда посмотри – ответил я, ткнул пальцем в сторону танков.

За лугом виднелась рощица. Немалая такая, местами с выломанными деревьями, кое-где с подпалинами. Но тоже ничего интересного. Интересное, оно за рощей было. Там стояли немцы. Похоже, не первый день уже. И огневые позиции были оборудованы, и блиндажи. Всё по ниточке, как у немчуры принято. Чуть левее стояла неполная батарея 75-миллиметровых пушек. Пять штук. Шестой не было. Видать, где-то по дороге потерялась. Аккуратно были уложены снарядные ящики, сверху замаскированные сеткой.

Окопы тоже по всем правилам отрыты, глина на брустверах почти высохла, точно не первый день торчат. Где-то и пулеметные гнезда есть, куда без них? Вот только не видно их отсюда. Надо бы рассмотреть, что там и как. Без разведки нельзя. А вот кого послать, непонятно. Мое упущение. За сколько дней надо было узнать, с кем иду. Вот так, Петя, лейтенантом записался, а ведешь себя как рядовой. Хорошо, по именам хоть запомнил, а то ведь некоторые и через месяц всех своих подчиненных «Эй, ты» зовут. Если доживают этот месяц, конечно, а не ложатся в землю в первой же атаке.

– Эх, танкистов жалко – к нашей дружной компании подполз Оганесян. Мехводу стало получше, последний отрезок он рулил вполне бодро, остановок не просил. Вот мелкий армянин, а крепкий. Правильно говорят – гвозди бы делать из таких людей.

Я почесал в затылке. Ладно, с разведкой разберемся. А что наши? Вон они, за полем. По-военному, так совсем рядом, и километра нет между первыми линиями окопов. Тоже зарылись по самое немогу, отсюда и не видно ничего. Можно, конечно, предположить, что где стоит, а только нам с этого? Нам бы вот этих вот пройти, что перед нами спины показывают, а с теми, что в лицо смотрят, как-нибудь разберемся.

Только дорога через поле перекрыта. Хорошо так ее немцы перегородили. Да и будь она открыта, проехать по ней мы бы не успели – и пулеметы подключатся, да и пушки могут успеть пальнуть по разочку. Мало не покажется, все поляжем на этом поле. Дуриком не пройти никак.

– Ну что, Коля, – повернулся я к лежащему молча водителю, – давай врубать заднюю, отъедем немного, от греха подальше. До того поворота, пожалуй.

* * *

Разведчик нашелся среди раненых. Сам подошел после того, как мы отъехали назад.

– Разрешите обратиться, товарищ старший лейтенант? – услышал я голос у себя за спиной.

Обернувшись, я увидел пограничника, лет тридцати, с двумя треугольниками в петлицах. На голове повязка. Я мочка кивнул. Не до церемоний, да и не люблю я это. Не на плацу стоим.

– Сержант Петленко, – представился он. – Я так понимаю, тащ лейтенант, мы в немцев уперлись?

– Это вы, сержант, почему решили? – спросил я, еще не понимая, к чему он клонит.

– Ну как же, – рассудительно начал он, – ехали ровненько, вдруг затормозили, но главный в колонне пошел в разведку с санатарами. А потом назад сдали и остановились. Значит, впереди немцы, а вы думаете, как их пройти.

– Всё правильно, Петленко. Но вы же не затем обратились, чтобы показать мне свои дедуктивные способности? – слово диковинное, из рассказов про сыщика Холмса, я его поначалу долго запоминал. Сержант не удивился, наверное, тоже книжки читал.

– Позвольте я в разведку схожу. Не сомневайтесь, пройду туда и назад, ни одна гадина не заметит. – он помолчал и добавил: – Меня даже собаки не трогают, не переживайте.

– Предположим, собак на передовой не густо, – заметил я. – А с головой что?

– Да приложило вот, звенит черепушка, но я схожу, не беспокойтесь!

Что поделаешь, выбирать не из кого. Темнит этот сержант насчет своего ранения, храбрится. Не просто так его не пешком отправили, а в машину посадили. Ладно, у Веры потом спрошу.

– Для подстраховки возьми кого-нибудь.

– Не, товарищ старший лейтенант, я один привык. Да и кого тут брать? Я и сам не особо здоровый, а вокруг меня еще хуже.

– Давай, Петленко, иди. Особое внимание обрати на пулеметные гнезда, подходы к батарее, блиндажам…

– Да понимаю я всё. Ждите, приду, расскажу, – сержант развернулся и через несколько секунд я уже его не видел. Даже бинокль не взял.

* * *

Я нашел Веру, которая пыталась быть в десяти местах сразу. Мне пришлось ее даже схватить за рукав: она меня просто не замечала.

– Петя, давай позже некогда сейчас! – попыталась она вырваться. – Морфий кончается, всё, на следующую перевязку уже нет ничего. Что ты хотел? – спросила она. – Только быстрее, пожалуйста!

– Петленко, сержант, с головой что-то у него…

– И что? Есть такой, помню.

– Что с ним?

– Не хирургия, точно… А, вспомнила! У него после контузии судорожные припадки один за другим шли. Если они не прекращаются, он погибнуть может. Мы его отправить хотели, не наш больной, ему в госпитале лечиться надо.

Я отошел в расстроенных чувствах. Мой единственный разведчик в любую секунду может потерять сознание и начать биться в судорогах. Прямо на немецком бруствере. Да уж, незадача.

О своих сомнениях я не сказал никому. Что теперь переживать из-за того, чего не поменять? Ждать надо парня. А ведь он знал, что может упасть и пошел! И что мне его ругать? Я и сам такой.

Сержант вернулся через четыре часа, улыбаясь от уха до уха.

– Ну вот, товарищ старший лейтенант, все как на блюдечке. Чисто как дети, не поверите, у них тылового охранения почти нет! Три поста всего, да и те ворон считают. Они курят на постах, представляете? – он удивлялся немецкой расхлябанности, будто это его бойцы так безалаберно вели себя в охранении. – Короче смотрите – сержант достал из кармана бумажку, карандаш, начал рисовать – вот тут один блиндаж, там офицеры, скорее всего, вот тут – пулеметное гнездо, там серьезно всё, но вот отсюда можно…

– Послушай, Петленко, а ты как пошел в разведку? Ведь ты же знал, что можешь сознание потерять! – прервал я его.

Сержант покраснел.

– Так я же чувствую, когда приступ будет, спрячусь, если что. Не переживайте, я же вернулся!