Глава 14

Пойти в загс, как я обещал, нам с Верой было не судьба – Шепетовка горела. Тут не до свадьбы. Окраины, большей частью деревянные, пылали, немецкие бомбардировщики обрабатывали район вокзала, а заодно и остальному городу, не такому уж большому, досталось. Слышались громкие взрывы, в воздухе висела пыль и гарь.

– Поедем в объезд, – Буряков повернулся к нам, махнул рукой вправо. – Мне надо заехать в отдел, доложиться. Может и охрану выделят.

Я наклонился к Вере, которая сидела в люльке, прошептал ей:

– Не переживай, в Житомире распишемся.

– Я, Петя, после тех обожженных солдатиков, да допроса у старлея – уже и переживать не могу. Внутри будто все заледенело. – также тихо ответила мне рыжая.

У полуразрушенного здания пришлось затормозить. Вся площадь была усыпана битыми кирпичами, мотоцикл Бурякова толкали руками.

На крыльце стоял седой, сгорбленный священник в черной сутане. Он зло разглядывал нас, опираясь на трость.

– Что, драпаете, совьетские?

Голос у попа оказался резким, скрипучим.

– Почем опиум для народа? – резко отозвался Буряков, останавливаясь.

– Папаша, вы пошлый человек! – подхватил я цитату из «Двенадцати стульев».

– Бежите, бежите, – заухмылялся старик. – Немцы свергнут вашу безбожную власть и правильно сделают.

– Я тебя сейчас, как предателя прямо тут исполню, – вспыхнул Буряков, хватаясь за кобуру.

– Не марайся Андрей, – я попридержал особиста. – Фашисты сами пустят его под нож. Эй, папаша! Гитлер и своих попов разогнал по всей Германии, да Польше. Неужели думаешь, что он с вами будет любезнее?

– То есть ложь! – отрезал седой.

– Про пастора Мартина Нимёллера слышал? Вижу не слышал. Это он сказал, что «Когда нацисты хватали коммунистов, я молчал: я не был коммунистом. Когда они сажали социал-демократов, я молчал: я не был социал-демократом. Когда они хватали членов профсоюза, я молчал: я не был членом профсоюза. Когда они пришли за мной – заступиться за меня было уже некому». Сейчас сидит в концлагере, вшей кормит.

– Откуда ты про это знаешь? – дернул меня за рукав Буряков.

– На политинформации доводили – подмигнул я ошарашенной Вере – У нас политрук в части был шибко грамотным.

Саму фразу Нимёллера я слышал от одного сидельца, из интеллигенции, взятого по делу космополитов в 53-м, да так и оставшемуся в лагере: его, в отличие от врачей-вредителей, не выпустили. Она поразила меня своей точностью. Фашизм возникает не сразу, а словно плесень – пятнами. Тут откусили у общества – общество проглотило, здесь подъели… И вот уже молодчики в коричневых рубашках маршируют с факелами по площадям, орут «Хайль Гитлер».

Священник сплюнул на землю, развернувшись, ушел в костел. А мы, вытолкав мотоцикл из кирпичного завала, поехали дальше.

– У Маркса, в его работах, кстати, предлога «для» нет, – Вера оглянулась на костел.

– О чем ты? – удивился я.

– Религия – опиум народа, а не для народа. Согласись, предлог все меняет. Народ сам, по своей воле дурманит разум верой. И опиум – не столько дурман, сколько лекарство от боли.

Разве верой можно одурманить разум? Я захотел возразить, но тут Буряков повернулся к нам, подмигнул:

– Уже подъезжаем. Хорошо ты поставил на место попа!

Надо было видеть лицо старлея, когда он увидел разбомбленное здание отдела. Вокруг бродили люди, кто-то пытался тушить небольшой пожар. Буряков легко соскочил с мотоцикла, нашел какого-то чина, начал напористо докладывать.

– Я так даже и не узнала, как ты смог меня вытащить из под ареста, – тихо произнесла Вера, разглядывая как лейтенант размахивает руками.

– Судьба, значит, у особиста такая, – я попытался скаазать это как можно более безразлично. – Увидел, что его при обстреле убило, ну… взял грех на душу, украл протоколы.

Наверное, артист я хреновый, потому что Вера внимательно посмотрела на меня, потом тряхнула рыжими волосами.

– Петя, это… ты его?

– Вера, зачем тебе это? – тихо спросил я.

Невеста ахнула.

– Тебя же расстреляют! За сотрудника органов знаешь какой спрос?!

– Кишка у них тонка. Считаешь, лучше бы тебя пустили по этапу? Да и кто теперь узнает?

– Как же ты это сумел сделать?

– Ткнул ножиком в сердце, а в рану осколок вложил.

– Дурак, ты Петя. Любой судмедэксперт поймет, что рана от ножа.

– Не поймет, – я ткнул пальцем в развалины, рядом с которыми Буряков спорил о чем-то со своим собеседником. – Не до Шепелева сейчас судмедэкспертам.

– В Киеве разберутся – уже не так уверенно произнесла Вера.

– И в Киеве совсем скоро будет не до особиста. Не волнуйся, я все продумал.

Я был уверен в том, что про Шепелева знаем только мы вдвоем: он остался на месте гибели. Буряков пытался организовать транспорт, но его, как я понял, мягко отшили. Пообещали при отходе тело в первую очередь доставить. Только глядя на то, что творится в Шепетовке, сомневаюсь я, что до покойного старлея будет кому-нибудь дело. Да и довезти до того места, где сделают вскрытие, не самое простое дело. А по июльской жаре через неделю там никто ничего понять не сможет.

Не так, конечно, надо было делать, чуть не спалился я в горячке. Зачем я с ним беседы стал вести? Тюкнул бы по голове, придавил бы без следов – и вся забота. А так, если бы хоть раздели обмывать, кто-нибудь мог бы к ране присмотреться. Хоть и разодрало там рану осколком, а вдруг не всё? Я же не душегуб со стажем. Это теперь я задним умом силен.

Ай, ладно, что рассуждать, если прошло всё так как прошло? А на будущее надо, конечно, сначала думать, а потом делать.

Мы помолчали. Приехавшие пожарные быстро дотушили огонь, начали сворачивать шланг. В городе завыл ревун воздушной тревоги. Я посмотрел в небо. Там опять среди облаков ползли немецкие «стервятники».

– Ну что, не передумала замуж за убийцу выходить?

– За защитника, – тихо, но уверенно сказала Вера. – Не передумала.

Я повеселел, улыбнулся подходящему к нам Бурякову. Тот же был мрачен.

– Надо ехать в управление в Житомир. Тут нам не помогут. Все, кто нужен, уже эвакуировались.

* * *

Путь до Житомира, неполных полтораста километров, занял больше восьми часов. Дорога была забита людьми. Буряков то и дело сигналил, требуя пропустить мотоцикл. Впрочем, это помогало не очень сильно. С одной стороны беженцы, навстречу им – военные транспорты. Где можно, мы проезжали по обочине, но и это получалось не везде. Иногда казалось, что мы едем медленнее пешеходов. Жаль, что с нами не было такого знатока местности как Николай, может, километров мы бы отмотали побольше, зато куда надо попали бы гораздо быстрее.

Возле какого-то лесочка Буряков свернул с дороги и поехал к видневшейся неподалеку речушке.

– Надо отдохнуть немного, перекусить, – сказал Буряков, останавливая мотоцикл в тени деревьев.

Запасливый парень оказался наш сопровождающий, я даже и не заметил, как он в Шепетовке добыл еды на дорогу.

Я слез с заднего сиденья и помог Вере выбраться из коляски. Оказалось, припасы лежат у нее в ногах. Да и где им еще быть в таком транспорте? Когда доставал, наткнулся на гранатную сумку. Ого, противотанковые, РПГ-40, серьезная штука.

– Что это вы, еще и истребители танков? – спросил я, показывая Бурякову гранаты.

– Да нет, – замялся он, – Это Шепелев, он их за собой таскал, нравилось ему, чтобы побольше.

Первым делом я пошел к речушке (или широкому ручью – тут уж кому как нравится) и с удовольствием умылся. Пыль с дороги аж на зубах скрипела, а из носа ее комками можно было вытаскивать. Тут же рядом со мной пристроились и остальные участники мотопробега Шепетовка – Житомир, точно так же смывая пот и пыль со своих лиц и рук.

На обед нам досталось с полкило ливерной колбасы, краюха ржаного хлеба, три кривоватых огурца и вода в фляжке. Предположим, вода у меня тоже была, но вот с остальным возникли бы трудности. Так что немудреный перекус оказался как раз кстати.

После еды лейтенант предложил немного отдохнуть, а мы с Верой спорить не стали – возвращаться на дорогу не хотелось никому. Так что мы сели в тенечке и вытянули ноги.

– А вы откуда родом, товарищ лейтенант? – спросила Вера. – Не из Москвы? Разговариваете по-тамошнему.

– Акаю?

– И смягчаете. Ш вместо Ч в словах проскальзывает.

– Из нее самой, – не стал отказываться Буряков. – Хотя родился в Башкирии. Мы переехали в столицу, когда я маленький еще был, так что рос уже в Москве.

То-то я думаю, откуда в тебе гонору столько? А ты, лейтенант, наверняка сын больших родителей. Лет тебе на вид не очень много, около двадцати пяти. Значит, родился ты в году пятнадцатом, ну, плюс-минус. И в детстве в Москву родители переехали. Небось, партийные начальники. Или спецы.

– Это сразу после революции, значит? – решил уточнить я.

– Что? – растерянно переспросил Буряков.

– Родители перебрались в столицу когда?

– А, вы про это? Да, как только правительство из Ленинграда переехало, ну, тогда еще Петрограда, так отца и вызвали. Мы долго в «Метрополе» жили, потом родителям квартиру дали.

Так и есть, угадал я. А папаша, значит, пережил все чистки и посадки, которых там, наверху, совсем немало случилось. Хитрый оказался, живучий.

Буряков расслабился, видно было, что вспоминать про семью ему приятно. Куда и делась та въедливая противность, которая так и лезла из него на допросе. И ухмылочка его презрительной уже не казалась. Вроде бы хороший парень, свой в доску. Только нельзя ни на секунду забывать, что в случае чего этот симпатяга под расстрел подведет и сам же исполнит, не задумываясь. С таким откровенничать никак нельзя. Лучше помолчу, целее буду.

Похоже, и Вера придерживалась того же мнения. Рассказала пару смешных случаев из медицинской практики, а больше молчала. Да и лейтенант вскоре перестал излагать свою биографию. Видать, на минуту расслабился, как это со случайными попутчиками бывает, а после спохватился.

Так что вскорости мы снова вернулись на забитую в обе стороны дорогу и продолжили пробираться к Житомиру.

* * *

Городу, конечно, досталось. Нам надо было ехать мимо железнодорожного вокзала, от здания которого остались руины. Кое-как расчистили – и всё, никто ничего даже не пытался восстанавливать. Да и рядом не целее было. Сыпали бомбы от всей души, сволочи.

На площади у вокзала мы повернули направо и поехали мимо студенческого общежития и педагогического института. Если что, это я на табличках прочитал, сам-то я здесь впервые был. Помнил только, что девятого числа город сдадут практически без боя.

После института мы проехали еще пару кварталов и остановились. Улицу перекрыло упавшее дерево. Во дворе какого-то дома прямо напротив нас военные грузили в полуторку коробки. Большое здание, видать, что-то тут до революции было такое, державное. Два этажа, окон штук по пятнадцать в каждом, это которые на улицу смотрят. Въезд со двора, а там еще какая-то бывшая конюшня. А заборчик так себе, хлипкий, с одной стороны только каменный. Разобрали, наверное, после революции.

Это я всё рассматривал, пока Буряков думал, что дальше делать. Сами-то мы не местные, куда идти, или ехать, только особист знает. Так что посмотрим по сторонам пока.

А грузят важное что-то, военные один за другим, как машины, принес коробку, в кузов бросил, развернулся – и назад.

Наконец, лейтенант надумал, что дальше делать.

– Сидите здесь пока, я за пропуском схожу, поедем потом в дивизию. Тут идти быстрее получится, чем объезжать. Скоро вернусь.

Буряков перебрался через ствол упавшего дерева и скрылся за углом. Мы же с Верой просто стояли и пытались привести себя в порядок подручными средствами. Вдруг от полуторки, на которую грузили коробки, раздался грохот. Я оглянулся: один из грузчиков уронил свою ношу и на землю рассыпались папки с бумагами. Наверное, архив какой-то вывозят.

– Петя, ты слышал? Там… этот, который коробку уронил, – зашептала рыжая, – ругался…

– И что? – спросил я недоуменно. Если обращать внимание на каждого ругающегося военного, то постоянно удивляться будешь, даже во сне.

– Не по нашему, по-немецки! – прошипела Вера.

– Вот дела, – протянул я. – Похоже диверсанты. И не оставишь их, полуторка-то почти полная, скоро уедут. Их там человек шесть, не меньше. И это не просто носильщики. Вон как двое автоматы настороженно держат. Положат нас за милую душу. Надо подумать, что дальше делать.

Дурацкая ситуация: мы почти в центре нашего города, хоть и прифронтового, а таимся, чтобы нас немцы не заподозрили.

Вера смотрела на меня, ожидая решения. Спокойно держится, молодец. Никакой паники и беготни. А ведь тут воевать могут начать с минуты на минуту. Наверное, это тот самый «Бранденбург», который напал на танкиста-майора, когда мы с Соломонычем везли больных из Львова. Или еще какие гаврики, кто их разберет? На лбу у них не написано. И на хрена им архив этот? Как по мне, таких коробок с документами по обочинам сейчас валяется немерено, только успевай собирать.

Ладно, тяга Шепелева к большому бабаху поможет нам. Пригодятся как раз противотанковые гранаты. Моточек бечевки у меня всегда в кармане есть, подойти к грузовику почти незаметно тоже можно, вон там, вдоль заборчика пройти только надо. А там – сапер я или прогуляться вышел? Надо отвлечь немчуру. А как это сделать? А вот и Вере задание будет. Солдаты, они из какой страны бы ни были, а на красивую женщину всегда охотно посмотрят.

– Послушай, – начал я инструктаж невесты, – ты сейчас пройдешь вон туда, прямо к углу, со стороны кабины…

– Хорошо, – отозвалась рыжая. – А там что делать?

– А я в это время пройду чуть назад, меня со двора не видно будет. Как кивну, ты отвлеки их как-нибудь, не знаю, чулок поправь, ножку покажи, ну, чтобы они на тебя хоть пару секунд попялились. Поняла?

– Поняла, – ответила Вера. – Слюной будут истекать долго, не беспокойтесь, тащ старший лейтенант.

– Ну тогда по исходным, – скомандовал я.

Рыжая показала, что все женщины – прирожденные артистки. По крайней мере, некоторые военврачи второго ранга – точно. Если бы я не знал, то и сам бы поверил, что она, покачивая бедрами, совершенно случайно зашла за угол, чтобы поправить чулки. Аккуратно поддернув юбку, она продемонстрировала всем, кто может видеть ее, свою великолепную ножку. Наверное, что-то там у нее случилось, потому что она поправляла чулок довольно-таки долго. Я бы и дальше смотрел, вместе с ребятами, грузившими папки, но у меня образовались срочные дела.

Открытое пространство, где меня могли бы заметить охранники, метров десять, я проскакал молодым оленем. Еще секунда – и я под машиной. Теперь приступим. Дело тут нехитрое, но надо действовать аккуратно. Вот тут бечевочку закрепить, лучше вдвое сложить, для надежности. А здесь гранату. Вот так, осторожненько, чтобы раньше времени не сработала.

Счастливого пути, господа фашисты! Сейчас вы в полуторку погрузитесь, заведетесь, и поедете. Бечевочка намотается на вал, дернет гранату и произойдет тот самый большой бабах. Уж если в танке дыру пробить может, то для полуторки точно мало не покажется. Так же, как и тем, кто в ней. Коробки потом соберут, ничего страшного.

А чей это голос? Не моей ли красавицы? Ну получит она от меня на орехи! Кто ее просил сюда переться? Ох, и влетит кому-то по симпатичной попе за самодеятельность! Придавят ведь сейчас на всякий случай, чтобы под ногами не мешалась, и всё!

А она, как самая настоящая дурочка (так точно должно было показаться тем, с кем она разговаривала) начала допытываться, не здесь ли находится фронтовое медицинское управление? И ведь натурально так, ну точно, артистка. Пока ей там рассказывали, что здесь ничего такого нет и они не знают, где оно находится, я успел и из-под машины выбраться, и в дыру в хлипком заборчике уйти. Осталось дождаться, когда же «бранденбурги» попытаются уехать.

– Вера, сюда! – громко прошептал я, когда она вышла со двора к мотоциклу. – Ты что творишь? Эти ведь могли убить тебя запросто! – это я уже ей рассказал, когда она присоединилась ко мне в подъезде какого-то дома, куда я решил спрятаться. Стоять на улице сейчас не с руки: и ненужное внимание привлечем, и, самое главное, грузовик-то далеко не поедет, метров двадцать от силы, кто его знает, куда там что при взрыве полетит.

– Ничего бы не случилось, – упорствовала рыжая. – Я же от них далеко стояла.

Я не стал спорить, тем более, что полуторка подала признаки жизни, шумно зарычав. Оказывается, вовремя мы всё сделали – еще пара-тройка минут, и фашисты уехали бы.

В окошко подъезда я увидел, как грузовик, в кузове которого сидели пятеро «носильщиков», проехал из двора. Я быстро оттащил Веру в угол, мало ли, еще стеклами поранит. И тут прозвучал тот самый большой бабах. Аж уши немного заложило. Оконная рама звякнула, но удержалась. Ладно, стекольщики, тут вам работы сегодня не будет.

– Здесь будь пока! – крикнул я Вере и, вытащив «парабеллум», выскочил на улицу.

Что сказать, мастерство, ребята, такая штука, что его не пропьешь. Помнят руки-то! Всё сделал как надо, комар носа не подточит. Больше всего не повезло тем, кто сидел в кабине. Её остатки отбросило метров на пять и искать там живых я бы не стал. А вот ребята в кузове еще шевелились. Не все, трое. Два гаврика лежали без движения, придавленные сверху коробками, парочка рядом с ними дергались, но не особо, а вот пятый – тот вполне бодрячком держался. Даже встал, пошатываясь. Герой, что сказать. Руку правую только придерживает левой, небось, перелом. Но ноги-то целые! Так что будем тормозить парня, он нам тут нужнее, чем по ту сторону линии фронта!

– Halt! Auf Knien! Nicht bewegen! – крикнул я ему, направив дуло пистолета прямо в лоб – На колени становись и не шевелись!

Надо бы его как зеков, на корточки, да вылетело у меня из головы, как это будет. Ничего, стоя на коленях, тоже особо не побегаешь, еще и с больной рукой.

Послушался, не стал притворяться, что не понимает. Ну тут дело такое, жить всем хочется, а диверсант – не военнопленный, с ними даже видимости соблюдения правил не будет. Так что лучше не рыпаться, смотришь, и повезет: поработаешь на стройках народного хозяйства лет пятнадцать – и домой.

– Name? – спросил я, для порядку больше, на кой хрен мне его имя сдалось?

Откуда-то начали выбегать вооруженные люди, даже раздался милицейский свисток.

– Dieter Zaurland, Feldwebel, – ответил фашист. Ладно, фельдфебель Дитер. И на фига я с тобой по-немецки шпрехаю? Ты же русским владеешь лучше меня.

– Что здесь у вас?! Опустите оружие! – услышал я сзади. Мужчина, судя по голосу, лет сорока, местный, по-русски с украинским акцентом разговаривает.

– Не опущу, – ответил я, не поворачивая голову. – Это немецкие диверсанты. Тот, что перед нами на коленях – фельдфебель Дитер Заурланд. С другими я познакомиться не успел, времени не было.

Сзади выматерились, да так мощно, с подтывертом и экскурсами в прошлое и будущее немецкой нации в целом и конкретного фашиста в частности.

Краем глаза я увидел, что из-за угла выбежали еще люди. Эти уже в форме были, чекисты. Снова те же вопросы, вопли и мат. Оказалось, что мы спасли от разграбления архив НКВД, судя по репликам, непростой. Через минуту старшему чекисту докладывали, что охрана вся лежит внутри – перебили как детей. На меня тоже смотрели без особой приязни: надо бы еще разобраться, что тут произошло. Мои документы проверяли чуть не с микроскопом. Просто прибора рядом не оказалось, а то обязательно заглянули бы. Приволокли и Веру из подъезда, и к ее объяснениям отнеслись не с меньшей подозрительностью. То, что мы тут за НКВД кучу дерьма подобрали, стоящего передо мной лысого капитана с казацкими усами а-ля Буденный мало интересовало.

Спас ситуацию Буряков. Как мне показалось, он появился в ту самую секунду, когда чекист собирался отдать команду задержать нас. К счастью, его корочек хватило на то, чтобы отношение к нам изменилось, и очень быстро. Минуту спустя тот же капитан благодарил товарища Соловьева за оказанную помощь и вообще, чуть ли не в гости на сто грамм приглашал. Я же свою роль скромно задвинул назад, а все плюшки предложил отдать товарищу Васильевой, которая врагов и обнаружила, а потом и военную хитрость проявила.

– Остапчук! – рявкнул капитан. – Что стоим? Пленного в управление, остальных… и остальных пока туда! Действуйте! Документы собрать, оприходовать! Быстрее! Приступайте, я на подмогу сейчас пришлю людей!

Вокруг нас тут же ускорилось движение: забегали чекисты, начали вытаскивать тела из-под коробок и носить в здание архива документы. Один из немчиков к этому времени кончился, а второй так ничего, увезли живого. Дитера под руки повели пешком. Наконец-то про нас забыли. Разговаривавший со мной в самом начале подошел и я его увидел. Возраст ближе к пятидесяти даже, стройный, в военной форме, с двумя шпалами в петлицах, майор.

– Павловский, – представился он. – До войны преподавателем в пединституте работал, а тут, видите, – провел он рукой по гимнастерке, – пришлось вспомнить. Вот, из студентов истребительный батальон создали, штаб тут недалеко, в общежитии.

* * *

Из разговора с преподавателем (мировой мужик оказался, это же надо, собрал в кучу целый батальон!) я узнал главное: загс находился буквально в паре кварталов отсюда, и он работал!

Особист нас отпускать не хотел: ему нужны были подробности того, что произошло, и как так вышло, что за те несколько минут, пока он отсутствовал, мы не только обнаружили немцев, но и обезвредили их.

– Ничего не произойдет, если мы задержимся еще немного, – сказал я. – Нам надо срочно пожениться. Сами понимаете, время такое, откладывать нельзя.

Тут и Вера подключилась. Когда женщине кто-то не дает выйти замуж, а она этого очень хочет, то такому человеку я лично не завидую. Буряков решил не мешать нашему простому счастью, тяжело вздохнул – и отпустил нас, наказав нигде не задерживаться и сразу же по окончанию процедуры явиться в особый отдел дивизии.

Регистратора загса, или кем там работала маленькая пожилая женщина, мы застали, только она уже заперла дверь и собралась уходить.

– Завтра приходите, – буркнула она. – Свадьба – не похороны, можно и подождать. Командование ваше, опять же, должно разрешение дать… В восемь открываемся, приходите.

На мою невесту сейчас лучше было не смотреть. Вторая безуспешная попытка за день – это, пожалуй, перебор. А ну как передумает за ночь? Надо действовать здесь и сейчас. Или я не будущий супруг? В книгах вон, писали как попов и из постели доставали для венчания, а мы чем хуже? Ладно, начнем сначала.

– Извините, мы не представились. Военврач второго ранга Васильева, – кивнул я на Веру. – Старший лейтенант Соловьев. К вам как обращаться?

– Дора Анатольевна, – поджала губы женщина. – Но открывать отдел я не буду, и не просите.

– Дорогая моя Дора Анатольевна, пожалуйста, подождите минутку, сейчас я вернусь, и мы продолжим. Только не уходите! – крикнул я, устремляясь в полуоткрытую дверь подъезда какого-то дома через дорогу от нас. Вера удивленно посмотрела мне вслед. Регистраторшу я не видел, да и мне не очень интересно, как она на меня смотрела. Лишь бы не сбежала.

К счастью, в подъезде было пусто и свидетелей того, как я доставал из каблука царский червонец, не нашлось. Думаю, этого хватит. Время сейчас такое, что люди за литр постного масла будут готовы на что угодно, а эта небольшая монетка позволит целой семье месяц, а то и больше, жить безбедно.

Возвращался я с улыбкой. А регистраторша смотрела на меня немного раздраженно и недоумевая, что такого я делал в подъезде и зачем ей надо ждать результатов вместо того, чтобы идти домой.

– Вот, кажется, вы уронили, – я схватил ее руку и накрыл ладонь сверху своей. Новый предмет она оценила мгновенно, только мельком глянув, когда я отпустил ее. И настрой у нее поменялся мгновенно, будто ту, ворчащую и недовольную, заменили точно такой же, только улыбающейся и доброжелательной.

– Нет, если вам некогда, то давайте и сейчас всё сделаем, – сказала она, доставая из сумочки ключи и устремляясь к входу в загс. – И правда, время такое, что тянуть нельзя…, - она широко распахнула дверь и торжественно произнесла: – Добро пожаловать!

И через десять минут мы стали мужем и женой, о чем свидетельствовал документ с печатью. И еще копия с него, которую нам сделала и вручила Дора Анатольевна (на всякий случай, как сказала она).

– Извини, что без платья и фаты, – сказал я своей жене, целуя ее в губы. Мы стояли на безлюдной улочке у загса и никто не мог нам сейчас помешать. В городе царила непривычная тишина.

– Ничего, Петя, – ответила Вера, тоже целуя меня. – Кончится война, и сыграем свадьбу с платьем и фатой. Пойдем к особистам?

– Не спеши. Давай-ка наведаемся в штаб истребительного батальона.

– Зачем? – удивилась рыжая. – Что мы там забыли?

– Пять минут терпения, скоро всё узнаешь.

Студенческое общежитие я помнил, мы мимо него проезжали. Найти там Павловского было проще простого. Какой-то студент, присутствовавший при задержании немцев, узнал нас и провел к майору.

– Петр Николаевич, – увидев нас, он встал из-за стола и подошел пожать руки. – Что-то случилось?

– Случилось, – я не стал ничего скрывать. – Мы только что поженились и хотим это дело отпраздновать. Вы же местный, подскажете, как это лучше сделать?