Глава 17

Генерал замолчал, а я отошел немного. Ситуация не совсем понятная. С одной стороны – хорошо, что Кирпонос этим орденом и своим вниманием вытащил на свет божий Петю Соловьева и еще раз ткнул пальцем, мол, видите, это и есть означенный лейтенант. А с другой – лишнее внимание. Чует мое сердце, что тут уже не Буряков какой-нибудь может начать разбираться, а кто покруче. Как там писал этот мужик, что в стихах рассказал про шибко грамотного парня и то, как ему укорот сделали: «Ах, от господ подалей, у них беды себе на всякий час готовь». Сегодня генерал орден с барского плеча жалует, а завтра сапоги не так блестят – и к стенке Петю. Ладно, что сделано, то сделано. Это как в реку прыгнуть. Пока еще в воздухе лечу, но скоро узнаю, насколько холодна водица.

– Давай, успокойся, не дергай лапой, сейчас я тебе помогу, – услышал я откуда-то сбоку Веру. – Вот так, потерпи, готово!

Я оглянулся на голос. Моя жена (даже думать приятно такое!) обнимала за шею дворняжку, которая перед этим навела шороху в доте. Кто-то успел ее поймать и даже соорудить поводок из куска веревки. В ответ на мой молчаливый вопрос она объяснила:

– Заноза в лапе застряла, вот она и беспокоилась.

– Он, – поправил я. – Мне отсюда очень хорошо видно. Отпусти пса, небось, хозяева обыскались уже.

– Нет у него хозяев, второй день здесь бегает, – сказал стоящий чуть в стороне сержант, пытаясь отряхнуть гимнастерку. – А тут ему не место, сами видите, что творится.

– Петя, давай его с собой возьмем, смотри, какой он хороший, – вдруг сказала рыжая, так и не отпустившая пса.

– Верочка, сама подумай, куда нам его брать, – тихо ответил ей я, подходя поближе. – Мы сами еще не знаем, что с нами будет, где ночевать сегодня и что есть. Голову включи: война кругом, не до собачки.

Дворняга как чуяла, что решается судьба – мокрый нос начал тыкаться в руку жены.

– Да придумаем что-нибудь, Петя, – она посмотрела на меня таким жалостным взглядом, что я даже почувствовал себя немного виноватым. – Погибнет же пёс…

– Звать то его как? – я посмотрел на сержанта.

Тот пожал плечами:

– Дак кто ж его знает. Мы Пиратом звали, окликался.

Вера прыснула. Действительно, у собаки один глаз был окрашен черным.

Я вздохнул, почесал песеля за ухом.

– Не знаю, ты же видишь, что тут закрутилось. Побудь пока здесь, схожу, гляну, может у Бурякова адрес родителей есть, надо написать им. А то в этой суматохе могут и забыть.

Вера кивнула, встала, и потащила дворнягу в сторону от кучки людей, стоявших возле комфронтом. Я открыл вещмешок лейтенанта. Негусто. Смена белья, бритва, помазок, маленькое зеркальце, карандаши, еще какая-то ерунда. Ага, вот и записная книжка. Адрес родителей… есть! Арбат, 4, Буряковы Игорь Иванович и Мария Кузьминична. Да… Арбат. Столичная штучка был лейтенант – не соврал. За такого спросят и не раз. Надо бы как-то задокументировать его смерть, взять какую справку у защитников укрепрайона. И обязательно нарисовать схему, где могила. Ее и послать вместе с письмом.

Пока суд да дело, пришла «эмка» за генералом. Кирпонос оглянулся, кивнул мне, мол, грузись. Я так же молча показал глазами на Веру и он, секунду помешкав, согласился. Мы похватали свой нехитрый скарб и пошли к машине. Но, видать не судьба была. Комфронта только занес ногу, начиная залезать, как под капотом легковушки что-то загремело и мотор заглох.

– Ну что там у тебя? – раздраженно крикнул Михаил Петрович. – Мы уедем отсюда когда-нибудь?

Водитель залез под капот, через минуту вылез и признался, что эта автомашина может поехать только на буксире. Лицо Кирпоноса начало приобретать цвет спелого помидора. Он едва открыл рот, чтобы приступить к разносу, когда я заметил черную легковушку, остановившуюся перед заслоном со стороны области.

– Товарищ генерал-полковник, разрешите обратиться? – встрял я в начальственную взбучку. Неправильно это, конечно, в таких случаях подчиненные по возможности рассасываются по округе, чтобы им рикошетом не прилетело.

– Что тебе, Соловьев? – недовольно спросил генерал.

– Там машина в сторону Киева, – показал я на дорогу. – Разрешите узнать, может, на ней отправить вас можно?

– Действуй. Если что, разрешаю моим именем высадить пассажиров, пусть потом заберут транспорт в штабе фронта. Быстрее, старлей, что ты задумался? – прикрикнул он уже мне в спину, будто это он заметил эту «эмку».

Высаживать никого не пришлось. Кроме водителя, там был всего один пассажир, корреспондент «Красной Звезды», Ильенков, что ли. Узнав, кого я сватаю ему в попутчики, он тут же дал отмашку водителю. Вот уж люди, кругом стреляют, убивают, а им лишь бы заметочку написать в свою газету. Слышал, что немало их брата полегло. Хотя и брехунов, которые дальше штаба никуда не ездили, а потом в кабинетах сказки сочиняли, тоже хватало. Не знаю, из каких этот, да мне и всё равно. Отправим командующего, и все дела.

Но Кирпонос своего решения не менял. Успокоившись к тому моменту, когда газетчики подогнали свою «эмку», он удивленно посмотрел на меня:

– Соловьев, ты что, приказ исполнять не собираешься? Кому сказано: со мной едешь. Бегом в машину. И жену бери. Собаку в багажник, так и быть.

Оказывается, комфронтом слышал и видел всё, что происходило кругом, только виду не подавал. Талант, ничего не скажешь. Не каждый так сможет – и о деле говорить, и даже судьбу дворового пса в это же время решать.

Корреспондент сел впереди, а мы втроем – сзади. Вера посередине, а мы с Михаилом Петровичем по бокам. Возражений он не слушал, махнул рукой, буркнул «Отставить разговорчики» и, прикрыв глаза, откинулся на спинку.

– Товарищ генерал-полковник, можете ответить на пару вопросов для нашей газеты? – газетчик решил воспользоваться моментом. Не каждый день корреспондент сидит рядом с комфронтом, это понятно.

– Завтра в политотдел зайдешь, там расскажут, что тебе знать положено, – не открывая глаз, буркнул Кирпонос. – Не до тебя сейчас. Вон, у Соловьева спроси, он про подвиг танкистов расскажет.

Я посмотрел на Михаила Петровича. Тот кивнул, мол, давай, Петя, отрабатывай номер. Ну и рассказал. Историю я уже повторял не раз, так что уже понимал, что говорить, а о чем молчать. Газетчик строчил себе в блокнот как швейная машинка, время от времени прерывая меня уточняющими вопросами.

За дорогой я не наблюдал, занятый разговором. Да и на что там смотреть? Обычные села, я их, наверное, тысячи повидал. А вскорости и пригороды Киева потянулись. Еще каких-то минут десять, КПП на въезде в город – и мы на месте.

– Что сидим? Выходим, – скомандовал Кирпонос, когда машина остановилась во дворе дома 6 по улице Героев Стратосферы. – Спасибо за помощь, – бросил он замолчавшему газетчику.

Мы быстро достали свои вещи и притихшего Пирата из багажника. К генералу тут же подбежал дежурный, целый полковник, начал доклад, но комфронта оборвал его, бросив «Потом». Подумав немного, он добавил:

– Так, Хуснутдинов, вот это старший лейтенант Соловьев, устройте его. Будет моим адъютантом взамен Харченко. – увидев мою ошарашенную физиономию, он продолжил, обращаясь уже ко мне: – Завтра к семи чтобы здесь был. Знаю, что служба для тебя неизвестная, обтешешься, подскажут. Вера Андреевна – в распоряжение начальника медслужбы.

– Есть прибыть к семи утра на службу, – ответил я. Без особой радости, но мнение подчиненного начальника особо не интересует никогда.

– Документы немецкие, марки и знамя сдашь полковнику Хуснутдинову, – добавил Кирпонос и зашел в здание штаба, не оборачиваясь.

Видно было, что управление фронта только начало переезд: народ метушился как в муравейнике, казалось, что все вместе куда-то шли и что-то несли. Разобраться с первого взгляда, где тут и что, вряд ли кто со стороны смог бы.

Полковник отвел меня в особый отдел, где местные шустро приняли и немецкую добычу, и знамя. После этого Хуснутдинов вспомнил, что хороший командир тот, у которого всё делают подчиненные, а он только принимает доклады, и передал нас технику-интенданту второго ранга Марченко. Вот тот и занялся нами. И обмундирование новое выдали без проволочек, и покормили нас от пуза, и Веру чуть не за руку в медуправление сопроводил. А в конце, когда казалось, что все плюшки от жизни уже получены, он отвел нас в новенькую пятиэтажку, всего в каких-то паре сотен метров от штаба, на том же шоссе Героев Стратосферы, где выдал ключи от двухкомнатной квартиры на втором этаже.

– Вот тут и будете пока жить, – сказал интендант, передавая мне ключи. – Вода пока есть, керосин…, - он заглянул в бидон, – тоже есть. Продуктовый паек завтра получите уже.

– А кто здесь…, - начала спрашивать молчавшая до этого момента Вера.

– Так-то эта квартира для прикомандированных специалистов у нас числится, но жить будете вы. Всё-таки на этой должности, – он замолчал, давая понять, что должность непростая и мы, если еще не прониклись, то как раз сейчас время это сделать, – надо и жить недалеко, и быть отдохнувшим, потому что с командующим иной раз приходится… Ладно, разболтался я что-то, – Марченко почесал Пирата за ухом. – Телефон сегодня подключат, – он кивнул на массивный аппарат, занимавший чуть ли не всю тумбочку в прихожей, небрежно козырнул и ушел.

Мы с Верой стояли и смотрели в дверной проем долго, наверное, несколько минут. И только после этого моя жена аккуратно закрыла замок на два оборота ключа и подошла ко мне. Мы обнялись и она тихо сказала на ухо, будто боялась, что кто-то нас может услышать:

– Ну мы и попали, Соловьев. Сто лет бы не видела такого счастья. Но я с тобой теперь до конца, ни за что не брошу. Даже не надейся.

* * *

Из длинного коридора сначала открывалась дверь на кухню, небольшую, там только что и уместился стол, рядом тумбочка, застеленная клеенкой, на которой стоял небрежно вычищенный примус, а возле него здоровенный полуведерный чайник с немного помятым боком. Под окном маячил пятилитровый бидон, издававший запах керосина. Заглянул – внутри плюхалось литра полтора беловатого керосина. По другой стороне стоял буфет, в котором нашлось две глубоких суповых тарелки и одна мелкая. В выщербленном стакане торчал кулечек, свернутый из газеты. Оказалось – чай, горсти три. Живем. Еще в одном стакане было немного соли. Целое богатство по нынешним временам. Рядом с буфетом торчала эмалированная раковина. Открыл кран – вода и вправду текла, напор не очень большой, но сгодится.

Подошел Пират, вопросительно повилял хвостом. Я взял одну из тарелок, налил воды. Пес с удовольствием начал лакать.

В тумбочке под примусом нашелся чугунок и здоровенная эмалированная миска, совсем новая. Видать, командированные специалисты пользовались только чайником, еду не готовили.

Пока я исследовал кухню, Вера успела осмотреть остальную квартиру и пришла ко мне.

– Вот, посуды немного, – показал я, – заварка нашлась и соли чуток. А у тебя что?

– Вода холодная есть, можно зажечь титан, подогреть, но дров нет. В шкафу две смены постельного белья и широкая кровать в спальне. Книг немного, но все или по военному делу, или классика.

– Живем, Верочка! Барахлом обрастать нечего, мы тут ненадолго, – тут я быстренько прервал дозволенные речи, чуть не ляпнув про скорую сдачу Киева. За такое, если кто услышит, на цугундер быстро посадят.

– Ты чего замолчал? – повернулась ко мне Вера. Я невольно залюбовался ее волосами, подсвеченными солнцем.

– Да так… думаю, командующему найдут толкового адъютанта скоро, а меня в окоп опять. Так что давай, жена дорогая, пользоваться моментом, пока есть! – я сгреб ее в охапку и начал целовать.

– Так, Соловьев, всему свое время! – оттолкнула меня Вера, но улыбку скрыть не смогла. – Давай, налаживай примус и грей воду, хоть в чайнике! Помыться надо, а то скоро коростой зарастем. Да и постираться было бы неплохо.

* * *

Кровать и вправду оказалась широкой, нам вдвоем места хватило. И сил осталось только на то, чтобы помыться и завести на шесть утра здоровенный будильник, стоявший на подоконнике.

Немцы в эту ночь не беспокоили – налетов не было. Отоспались, отдохнули, а с утра даже пошалили. Надеюсь, громкие стоны Веры не разбудили соседей.

Пират вел себя тихо, не лаял. Только когда встали – обнаружили лужу у двери. Песель смотрел виноватыми глазами, понимал ситуацию. «Да, извините хозяева, но вы сами меня на ночь не вывели».

– Днем можно держать его во дворе, – не очень уверенно произнесла Вера, убирая результаты происшествия тряпкой. – Похоже, он привычный.

– Натащит блох, да вшей. Или вообще потеряется, – засомневался я. – Ладно, после решим.

Я оделся, сел за стол, принялся писать письмо родителям Бурякова.

Вера перетряхнула наши вещмешки, из остатков еды соорудила скудный завтрак. Да, решать вопрос со снабжением нужно как можно скорее.

– Тебя будут опрашивать в особом отделе, – я поставил точку в тяжелом письме, вздохнул. – Стой на том, что в окружении мы не были. Линия фронта – слоеный пирог, шли к линии соприкосновения окольными путями, проявили себя геройски, даже добыли важные документы. А в ходе прорыва уничтожили возле Шепетовки опорный пункт немцев.

– Ладно, уничтожитель, иди есть.

Мы быстро перекусили и я под изумленным взглядом Веры, отодвинул каблук на сапоге, достал царские червонцы. Замотал их в тряпочку, стал простукивать рукоятью ножа доски пола возле батарее. Одна качалась, я поддел ее, стал выковыривать труху.

– А ты Петр Григорьевич, оказывается, богатый жених! Откуда это золото??

– Военный трофей.

– Не свисти! Где видано, чтобы были такие трофеи?

Я спрятал золото под доску, забил гвоздь.

– С летчика немецкого взял. Им выдают на случай если прыгнет или сядет на вынужденную за линией фронта.

– И сколько же там денег?

– Меньше чем было – вздохнул я, вспоминая кольца и еврея-ювелира. Поди сейчас здоровается с немцами в Житомире. Оценит передовую европейскую культуру.

* * *

На службу я пришел сильно загодя. Лучше уж немного заранее, особенно в первый день. Но ждать и не пришлось. Едва я зашел в приемную командующего, как меня окликнул сидящий уже там старший лейтенант. Белобрысый парень лет двадцати.

– Соловьев? Петр? Привет. Я – Масюк, Аркадий, – протянул он руку. – Будем вместе работать, получается. Я у самого в охране. Вишь, как оно получилось, вчера не поехал, ребята погибли.

Масюк тяжело вздохнул. Где-то вдалеке загудели ревуны воздушной тревоги. Мы посмотрели в окно, переглянулись.

– Привет, – ответил я на рукопожатие. – Только я в этих делах, как говорится, ни бум-бум пока. Даже не знаю, за что и браться.

– Не переживай, покажут, расскажут, войдешь в курс. Сегодня пока здесь побудешь, особисты тебя вызывают, велели, как придешь, сразу к ним. Ну, сейчас не особисты, третье управление, это я по привычке. Мы с командующим без тебя поедем. А завтра – язык на плечо, потащишь службу, – улыбнулся он. Покатаешься еще.

– Часто ездит? – спросил я. У меня же это не праздное любопытство, а по работе.

– Так каждый день. Петрович, он железный – и в подразделения ездит, а потом возвращается, и здесь работает еще до полуночи. И ведь ничего не забывает, отметь! Ладно, потом поговорим, успеется. – у секретаря зазвонил телефон.

В особом отделе жизнь кипела, несмотря на раннее утро. Меня провели в кабинет, где за простым, я бы даже сказал, дешевеньким деревянным столом сидел целый капитан госбезопасности. Лысоватый, нос крючком, да такой величины, что на двоих бы хватило, с остатком. Под носом росли густые роскошные усы, как бы не больше, чем у Семена Михайловича. Несмотря на немного карикатурную внешность, смешным капитан не казался совсем. Наверное, в этом кабинете вообще смеялись редко. Чаще плакали.

– Присаживайтесь, Петр Николаевич, – кивнул на стул, стоящий впритык к столу. – Я – капитан государственной безопасности Чхиквадзе. Чай будете? – и он отпил из стакана в серебряном, не иначе, подстаканнике.

– Пожалуй, не откажусь, – ответил я, отодвигая стул, чтобы сесть поудобнее.

– Михеев! – крикнул капитан. Дверь открылась и особист сказал: – Чаю принеси и бутербродов каких-нибудь.

– Ну что же, – Чхиквадзе положил перед собой лист бумаги, макнул ручку в простую школьную чернильницу-непроливайку, – начнем, пожалуй. Работа нам, Петр Николаевич, предстоит большая, расслабляться некогда.

Разговаривал он чисто, без акцента, совсем немножко окая. Если не смотреть на его выдающийся нос и усы, то можно было бы подумать, что по другую сторону стола уроженец Поволжья. Впрочем, национальность, как я уже говорил, в этой организации дело последнее.

Начали издалека. Родился-крестился, учился-работал, где жил, да где родня обитает, откуда призвался, и еще миллион мелочей. Часа за два мы еле добрались до встречи с танкистами. Впрочем, не могу не заметить, что держался особист образцово вежливо, постоянно спрашивал, не надо ли чего, а когда мне приспичило по малой нужде, то вызвал Михеева, оказавшегося конопатым и курносым сержантом, чтобы тот провел меня в нужное место.

А вот про танк когда начали, тут я и понял, что раньше была только разминочка. Я вспомнил, наверное, всё посекундно. И кто куда смотрел, и как говорил, и что при этом думал. И про немцев-переговорщиков, и про комиссара Попеля, и даже про золотой выстрел немецкой ахт-ахт – по сто раз и во всех подробностях. Это у меня от этих посиделок задница вся взопрела, а капитан сидел свеженький, поскрипывал пером, да исписанную бумагу складывал в стопочку. Время от времени только прикладывался к стакану с чаем, который постоянно обновлял сержант. Даже в сортир ни разу не сходил. Железный человек со стальным мочевым пузырем, нечего сказать.

Уже было сильно за полдень, когда мы прервались на обед. Котелки с супом и перловкой принес тот же Михеев. Чхиквадзе расстегнул пуговицу на кителе и принялся молотить ложкой, отщипывая от краюхи малюсенькие, почти незаметные кусочки хлеба.

– А вы хорошо держитесь, Петр Николаевич, – заметил он, отодвигая котелок. – Не ругаетесь, права не качаете, на вопросы отвечаете, даже на самые неприятные. И не выдумываете ничего вроде. – он встал, подошел к открытой форточке и закурил. Затягивался особист глубоко, папиросу добил затяжек за пять, наверное. – Вы не обижайтесь, служба такая, – будто оправдываясь, сказал он. – Был бы простой ваня-взводный, никто даже не поинтересовался бы. Тем более, что знамя части спас, наступление немцев чуть не на сутки затормозил, раненых из окружения вывел, документы важные принес. Прямо на первую страницу «Красной Звезды» фотография просится.

– Мы не были в окру…, - начал я, но особист не дал мне оправдаться.

– Конечно же, не были, – быстро согласился он. – Никаких вопросов. Но вы, товарищ старший лейтенант, волею командующего фронтом назначены на очень важную и ответственную должность. А это, согласитесь, ко многому обязывает. Понятно? – и дождавшись, когда я нехотя кивну, сказал: – Так что давайте продолжим. Что еще можете добавить к сказанному про Оганесяна?

* * *

Вышел я от особистов, когда на улице было темно. На прощание Чхиквадзе взял с меня подписку о неразглашении и, ничуть не таясь, попытался вербануть в стукачи. Для порядку, наверное, потому что, услышав мой отказ, эту тему не продолжал. Он вообще многое делал для соблюдения порядка, этот странноватый чекист. Вот, к примеру, мурыжил меня почти пятнадцать часов с мелкими перерывами на малую нужду и прием пищи.

Вера с Пиратом сидели на лавочке у подъезда. Я их мог и не заметить: светомаскировка, на улице тьма египетская, но пес признал меня и бросился навстречу, описывая круги и пытаясь лизнуть в лицо, встав на задние лапы.

Рыжая подошла и взяла меня под руку.

– Ну, как ты? Отстали от тебя? – тихо спросила она.

– Отстали. Паек вот только не успел получить, что есть будем? – проворчал я.

– Получила я пайки, и свой, и твой. Марченко помог, и до квартиры донес. Так что с голоду не помрем, не переживай.

– Пойдем домой тогда. Устал как собака.

– Как раз пёс и не устал, – засмеялась Вера. Но больше непотребств в квартире не учинял. Терпел. Пойдем, конечно. Я тебя ждала.

Мы пошли домой, не отнимая руки друг от друга. Пират плелся сзади, больше не пытаясь поцеловать меня. Видать, понял, с кем мне хочется целоваться.

– Всё, мой руки и садись, буду тебя кормить, – скомандовала Вера, как только мы вошли в квартиру. – А то веду себя как плохая жена.

Я быстро помыл руки, наспех вытер их висевшим на двери ванной полотенцем и пошел на кухню, откуда доносился запах чего-то очень вкусного. Надо быстрее это съесть, пока не захлебнулся слюной.

Не успел я дойти до конца коридора, как в дверь кто-то застучал кулаками и мужской голос требовательно произнес: «Откройте немедленно!».