Глава 20

После ухода Хрущева, Кирпонос и нам сообщил о вылазке против гаубиц – все-таки мы вроде как причастны к этому. Поблагодарил, конечно, за смекалку и всякое такое. Про награды речи не было, да я и понимал, что после Знамени ничего еще долго не светит, в сорок первом с наградами туго.

Кстати, Масюк проболтался, что мой орден не из загашника Кирпоноса возник. После представления от Поппеля запросили Москву, там что-то мурыжили, уточняли, тут Аркаша подробностей не знал, а потом спустили команду вместо Героя дать Знамя – какой уж Герой окруженцам. Но об этом мой товарищ порекомендовал помалкивать, а лучше забыть навеки. Так что всё Кирпонос при нашей встрече уже знал, просто сыграл сценку из спектакля «Щедрый начальник». Ну да я не в обиде. Всё лучше, чем ничего.

Домой я возвращался опять в потемках. Та же очередь у хлебного, те же женщины со своими причитаниями, вой сирен. Вот только под подъездом никого не было: ни любимой, ни соседа-алкаша.

Дверь оказалась не заперта. Надо Вере сказать, чтобы закрывалась, а то всякого дерьма сейчас повылезет из своих нор… Но сделать жене внушение не получилось. В прихожей, прямо у порога лежал Пират. Проклятая животина слишком быстро почуяла волю, так скоро и в постель полезет. Вот и сейчас, только хвостом дернул, подлец, ни на сантиметр не сдвинулся. Я перешагнул его и позвал жену:

. – Верочка! Ты где? Мужа встречать не собираешься?

Рыжая любовь вышла в прихожую, шмыгая носом. Вытерев щеку ладонью, она попыталась прошмыгнуть на кухню, но я схватил ее за руку.

– Отпусти, дай пройти, – каким-то глухим голосом сказала она. – Не хочу, чтобы ты меня такой видел.

– Что случилось? – начал допытываться я, разглядывая ее заплаканное лицо. – С тобой всё в порядке?

– В Москву отправляют, – не поднимая головы, ответила Вера. – К Бурденко.

– Когда? – мне от этой новости тоже стало не по себе. Вроде и обсуждали такую возможность, а вот случилось – и как мешком по голове. Настроение упало, конечно. С одной стороны – порадоваться надо за жену. Будет в столице, в безопасности. А с другой – расставаться не хочется совсем.

– Послезавтра утром, самолетом, – Вера обняла меня, прижалась. – Не хочу уезжать от тебя.

– Ехать надо, – сказал я. – Здесь очень скоро развернется ад. Мне спокойнее будет, если ты окажешься подальше отсюда.

– А ты? Про меня ты подумал? Мне каково без тебя?!

– Да как-нибудь выкручусь, не переживай, – попытался я ее успокоить. – Давай лучше поедим, я голодный, Пирата сожрать готов!

Вера начал собирать на стол, а я помыл руки и сел возле нее.

– А у тебя что? – спросила она, расставляя тарелки. – Где вы были? Я вчера ждала допоздна…

Черт! Хотел же оставить записку, да не успел.

– Ты же понимаешь, что я не могу тебе это рассказывать. Всё нормально было, скучная командировка, ничего интересного.

– Ты, Петя, как врать начинаешь, у тебя глаза краснеют, – сказала Вера и засмеялась, когда я невольно потянулся рукой к глазу, который внезапно захотелось потереть. – Ну как ребенок, честное слово! Я понимаю, что военная тайна. Переживала просто.

– А потом перестала? – улыбнулся я. Как же заразительно она смеялась, моя любимая!

– А утром я позвонила Марченко, ну помнишь, он нас сюда привел еще? И он сказал что вы вернулись и всё хорошо.

Я подумал, что не знаю про свою жену слишком многого. Марченко я помнил, вот только не знал, как с ним связаться. И уж точно не догадался бы искать кого-то из интендантской службы для того, чтобы узнать, где моя жена. Но спросить завтра у этого тылового жука, с какой радости он кому угодно по телефону разбалтывает о моем местонахождении, не говоря уже про комфронта, это я догадаюсь.

И куда теперь девать это ходячее хранилище блох?

* * *

Только легли, как на улице завыла воздушная тревога. Вскочили, пулей собрались и бегом в бомбоубежище, в подвал соседнего дома. Народу к моменту нашего прихода там набилось уже немало, так что пришлось пробираться через ноги, чемоданы, узлы с барахлом и один раз даже перешагнули через корзинку с кошкой. Это нам терять нечего: рассовал по карманам документы – и в путь, а люди тащат за собой всё, что успевают схватить. Пройдет совсем немного времени, и барахла будут таскать всё меньше, а пока тут натуральный цыганский табор.

Рядом с нами сидела большая еврейская компания. Все молчали, только одна женщина сбивчиво рассказывала своей соседке, как они добирались из Нежина, а теперь вот здесь, потому что Аврам Петрович уже неделю как в армии, а квартира свекрови на Льва Толстого стоит закрытая, пришлось идти ночевать к знакомым, сюда, на Героев Стратосферы. Девочка лет двенадцати, которую она держала за руку, не захотела слушать этот рассказ, скорее всего, не впервые, и сказала:

– Мама, разреши, я лучше стихи почитаю.

– Давай, Элиночка, мы послушаем, – ответила ей мама.

Девочка встала посередине маленького пятачка между телами и громко произнесла:

– Дорогие товарищи, сейчас я буду читать стихи нашего великого земляка, поэта и орденоносца Павла Тычины!

Вот Тычину этого я никогда не любил, совали его во все дыры, он неустанно и громогласно славил партию и колхозы, даже ходил шутливый стишок «Трактор в поле дыр-дыр-дыр, мы за мир, мы за мир!». Но девчонка читала и эти трескучие агитки типа «Партия ведет» очень красивым, звонким голосом, мы с Верой, впрочем, как и все окружающие, заслушались. Оказалось, что у орденоносца есть и про любовь, одно стихотворение про панну Инну очень мне понравилось.

– Прямо настоящая артистка! – восхищенно прошептала маме девочки соседка. – Вы ее, Фира Исаковна, обязательно отдайте на артистку учиться. И имя у нее какое красивое: Элина Быстрицкая!

Я посмотрел на девочку еще раз. Вот эта козявка – Аксинья из «Тихого Дона»? Ничего себе, сподобился увидеть!

– Обязательно иди в актрисы – горячо поддержал я соседку – Далеко пойдешь!

* * *

Деятельность комфронта с утра шла в режиме ускоренного фильма. Одно заседание сменялось другим, в кабинет входили и выходили командиры от майора (очень редко) до полковников и генералов (сосчитать невозможно), в приемной дожидалась целая очередь. Окна давно открыли настежь – табачный дым щипал глаза. Мы с Аркашей летали как наскипидаренные, я поймал себя на мысли, что уже часа два хочется отлить, но времени сходить в туалет нет, постоянно поступают новые и новые вводные.

Внезапно во всей этой кутерьме наступил перерыв. Масюк как раз умчался с очередным поручением, и я работал один в приемной. Дверь в кабинет командующего осталась открытой, чтобы клубы табачного дыма хоть немного вытянуло сквозняком. Кирпонос крикнул:

– Есть там кто?

– Я, товарищ…, - отозвался я, но закончить мне генерал не дал.

– Чаю принеси, пожалуйста, Пётр Николаевич, в горле пересохло уже, – и добавил, когда я зазвенел посудой: – Себе налей, посидишь за компанию.

Комфронта пил молча, похоже, просто наслаждался тишиной и неожиданной минутой отдыха. Даже улыбнулся вдруг чему-то.

– Товарищ генерал, – я долго этот вопрос у себя в голове катал, и вот решился, под настроение. – А скажите, зачем я вам? Порученец из меня никакой, с бумагами тоже получше меня найдутся. Неужели в управлении толкового офицера не нашлось бы?

– Толковых до хрена, это ты точно сказал. Только не в этом дело. А ты не догадался? – улыбнувшись, спросил Кирпонос. – Ты удачливый. Вас там возле этого танка в Христиновке должны были в первый день раскатать, а ты выжил и такое большое дело сделал! Жену себе вон какую отхватил! Красавица! А ведь мне сказали, она мужиков к себе на версту не подпускала. А ты пришел – и свадьба чуть не через неделю. А медсанбат? Петя, сам подумай, сколько у вас шансов было? Ни одного! А ты вывел людей, да еще и с прибытком! Тебе на этой войне удачи отпущено намного больше, чем другим. Вот и мне хочется, чтобы твой фарт рядом со мной был. Вот Аркадий – он верный и надежный, а ты будешь удачливый. А вдруг и мне повезет тоже?

Я внимательно посмотрел на Кирпоноса. Да, везения бы тебе не помешало. Сгинешь ведь при выходе из киевского котла. Да еще и кучу командиров с собой утянешь.

– Значит, с особистами…, - начал я.

– Конечно, я попросил Реваза Чхиквадзе, чтобы он тебя не обижал. Так что служи, Петр Николаевич, служи как следует. Только не думай, что я тебе послабления давать буду!

– Да я и не надеялся, – смутился я. Вот огорошил меня комфронта. Не ожидал я такого. Про что угодно думал, только не про это. – Хотя про одно попросить можно всё же, в виде исключения?

– Что там у тебя? – мгновенно нахмурил брови Кирпонос.

– Разрешите завтра утром задержаться? Жену хочу проводить, в Москву отправляют, – и зачем-то добавил, будто это имело значение: – К Бурденко.

– Завтра с утра? – задумался Михаил Петрович. – Откуда летят?

– Узин, в шесть.

– Возьмешь Охрименко, отвезете на аэродром, и назад. Понял?

– Понял, товарищ генерал, – вскочил я. – Спасибо.

– Только мухой, туда и назад!.

В той, первой жизни я слышал одну байку про удачливого солдата. Якобы, на передовую попал какой-то верующий, не то баптист, не то пятидесятник, и заявил, что оружие в руки брать не собирается, вера не позволяет. Разбираться не стали, а выставили особо идейного на бруствер. Тот стоял и не рыпался, упасть не пытался. Проторчал так под обстрелом минут десять, потом комвзвода решил, что толку из такого военного, даже если ему винтовку веревкой к организму привязать, не будет, и определил христианина в санинструкторы. Раненых тот таскал за милую душу, никогда не отказывался, как бы тяжело не было. И снова – ни царапины. Про странноватого санинструктора узнал генерал и забрал мужика к себе. Просто чтобы рядом был. До победы так и прокатались. Не знаю, правда ли, говорят, что больше всего врут после войны и охоты, но всё может быть.

* * *

Марченко я встретил совершенно случайно. Я мчался по лестнице вниз, он поднимался.

– Товарищ Марченко, какая встреча, а я про тебя только вспоминал!

– Здравствуйте, товарищ старший лейтенант, – он как-то незаметно оказался сбоку от меня, хотя только что мы стояли лицом к лицу. Не совсем так, физиономия интенданта было на уровне моего живота. Но в сторону он сместился мгновенно. Наверное, есть какие-то специальные курсы для снабженцев, на которых учат вот так быстро уворачиваться, даже если угрозы еще никакой нет.

– Да не спеши ты, вопросик у меня к тебе, – сказал я, хватая его за ремень. – Скажи-ка, дорогой товарищ, а как так получилось, что у моей жены есть твой номер телефона и она знает, что тебе можно по нему звонить?

– Так я это…, - с видимым облегчением ответил Марченко, видать, грешки побольше за ним имеются, – номер телефона Вере Андреевне еще здесь, в управлении дал, она записала, я сказал, что может звонить в любое время, мало ли по хозяйству надо… Для пользы дела, как говорится…

– Слушай, Марченко, – осенило меня, – а куда можно собаку пристроить? А то бесхозная же остается.

– Ничем не могу помочь, – с видимым сожалением ответил техник-интендант второго ранга. Наверное, вот такое участливое выражение лица они тоже на специальных курсах осваивают. – Была бы служебная, куда ни шло, а так… Сами понимаете, время такое.

* * *

Ночью глаз не закрыли ни на секунду. Какое там спать, тут бы надышаться напоследок одним воздухом с любимой, запомнить запах складочек ее кожи и прикосновение волос, звук ее голоса! Эх, не могу я про любовь, простите, но поверьте, от меня будто часть тела, да что там тела, души моей собирались отнять. Как представлю себе, что уже утром моя рыжая сядет в самолет и улетит за тысячу верст в далекую Москву – аж волком выть хочется! Уж не знаю, что там на душе у нее было, она молчала, но, видать, тоже не праздник, всплакнула пару раз, видел.

Собрались, вышли на улицу в потемках. У подъезда чернел силуэт «эмки». Гриша заметил нас, вылез из кабины, взял у Веры вещмешок. Даже дверцу заднюю открыл перед ней. Комфронта у Охрименко дверь открывал сам. И Эмилия Карловна, помнится, очень даже равноправно вместе с мужским полом самостоятельно располагалась в машине, водителя тогда это не волновало никак.

Тронулись. Григорий даже машину вёл мягче, что ли, трясло совсем не так, как обычно. И на скорости это не отражалось. До Узина ехать километров семьдесят, при очень большой удаче часа полтора, а так – и все два, если не дольше. Но Охрименко вел машину как самолет, не обращая внимание на помехи. По крайней мере, объезжал он их так, будто их и не было. Уж не знаю, что там у него со зрением, но темнота для нашего шофера проблемой не была ни разу.

Мы с Верой сидели сзади, взявшись за руки. Время от времени она прижималась ко мне теснее и шептала на ухо всякие нежности, от чего я просто таял. Так и дорога до аэродрома пролетела совсем незаметно.

– Готовьтесь, сейчас потрясет, – заговорил молчавший до сих пор Охрименко. – тут грунтовка, километров пять, наверное, но ужас просто какой-то. Хорошо еще, дождей не было, а то тут, если грязь расквасит, то считай пропало, и танк утонет, не только наша «эмка».

Почти рассвело, так что дорога, состоящая, казалось, из одних рытвин и ям, была хорошо видна. По ней, наверное, и не ездили уже, разбивали обочину.

Через пару километров параллельно нам протянулась узкоколейка, скорее всего, от какого-то заводика. По ней, понурив голову, брел какой-то военный, время от времени сбиваясь с шага на шпалах.

– Подвезем? – спросил Охрименко. – А то ему еще километра три по путям плестись.

– Конечно, – ответил я. – Отчего же не подбросить?

Пешеход остановившуюся машину заметил, сбежал вниз с насыпи.

– Здравствуйте, – заглянул он в стекло возле водительской дверцы. – А то я иду, иду, на этих шпалах все ноги посбивал. А дорога сами видите… лучше по железке.

– Садитесь, товарищ младший лейтенант, – сказал Охрименко и кивнул на сиденье рядом с собой.

Молоденький парень, лет двадцати, наверное, а если и старше, то не намного, быстро обежал машину и запрыгнул на переднее сиденье.

– Еще раз доброе утро, – сказал он. – Вчера отправили с донесением на ночь глядя, вот и пришлось в потемках добираться.

Слово за слово, пока доехали, познакомились. Младшего лейтенанта звали Егором Саблиным, был он в меру разговорчив, поведал, что летает на СБ (на других самолетов в 138 полку и не летали), и заодно командует комсомольской организацией, собирается в партию вступить.

– Сколько боевых вылетов? – поинтересовался я.

– Пока два, – покраснел Саблин. – Но сказали, что будут чаще выпускать.

Военлет в подробностях рассказал о своих подвигах, пообещал, что даст еще немцам прикурить.

– Ой, Петя, смотри! – Вера дернула меня за руку.

С одного из деревьев сорвалась рыжая белка-летяга и ловко спланировала на соседнюю сосну.

– Их тут полно, – подтвердил Саблин. – Одно мучение с ними.

– Это почему же? – удивился я.

– Постоянно лезут на территорию части – а охрана из БАО вся на взводе из-за немецких диверсантов. Уже несколько раз стрельба просто так поднималась. Смотрит часовой в кустах кто-то шебуршится и давай палить. Понабрали крестьян по объявлению…. Один раз целого лося завалили. Нам потом неделю котлеты из его мяса девчата из БАО подавали на ужин. Вкуснятина!

На подъезде мы сначала увидели Узин. Довольно-таки большое село, по крайней мере, издалека мне так показалось. Сам аэродром находился гораздо ближе. Егор попросил высадить его возле КПП, и показал нам на стоявший чуть поодаль Ли-2. Или он еще ПС-84? Не помню, когда их переименовали.

– Вот это ваш, вчера прилетел. Спасибо, что подвезли!

На самом аэродроме всё было скромненько. Три ангара, несколько хлипковатых с виду домиков, казарма. Всё, что только можно, накрыто маскировочной сеткой. В транспортник что-то грузили, с того места, где мы остановились, чтобы высадить Егора, видно не было.

Еще минута – и мы приехали. Стоявший у трапа военврач первого ранга, грузный мужчина в возрасте сильно за пятьдесят, обрадованно шагнул навстречу Вере, не обращая на нас внимания.

– Наконец-то, Вера Андреевна, я уже переживать начал! Доброе утро! Тут вылетать пора бы, а вас всё нет.

– И вам здравствуйте, Николай Дмитриевич, – ответила Вера. – Познакомьтесь, это мой муж, Пётр Николаевич.

Военврач кивнул, не глядя на меня, и пошел от нас к самолету. Наверное, на его начальственном языке это значило, что он милостиво разрешил какому-то старлею, случайно оказавшемуся мужем Веры Андреевны, попрощаться с этой замечательной женщиной.

– Всё, Петя, уезжай, – сказала рыжая, обняв меня. – А то я сейчас рыдать начну. Помни только, что я тебя люблю. И… спасибо за всё! – она быстро поцеловала меня в губы, оттолкнула слегка и пошла, не оборачиваясь, к трапу.

Мне тоже не нравятся все эти сырости при прощании, так что, запрыгнув на заднее сиденье «эмки», захлопнул дверь и бросил Григорию:

– Поехали, нечего нам здесь больше делать.

– Эх, хорошая у тебя жена, Петя, – с легкой завистью в голосе сказал Охрименко. – Сразу видно, что вы для друг дружки. Вот прямо без щелочки и зазора. Редко такое бывает.

– То-то я смотрю, ты копытом землю рыть начал, как ее увидел, – улыбнувшись сказал я. – И дверь открыл, и вещи подал, и вёз как царицу.

– Дурак ты, Петя, – обиженно ответил Гриша. – Я ж уважение показать, а не абы что!

– Спасибо тебе за уважение и добрые слова, – попытался я успокоить его. – Сам видишь, весь на нервах, вот дурь всякая и лезет.

– Ладно, давай, ложись там, покемарь, пока едем, – немного помолчав, сказал Охрименко и прибавил газку, от чего наша «эмка» еще сильнее затряслась на грунтовке.

* * *

Как ни странно, пристроить Пирата удалось практически мгновенно. Хорошо известно, что от бдительных соседей не получается скрыть даже самый тихий пук, не говоря уже о более громких вещах. Вечером, буквально через несколько секунд после моего прихода, в нашу дверь тихонечко постучались. Скорее, даже поскребся кто-то, робко и несмело. Я открыл, для чего мне пришлось переступить через разлегшееся на половину прихожей тело Пирата, который на стук если и среагировал, то совсем незаметно. На пороге стоял сосед, алкоголик Миша. Вымытый, свежевыбритый (на подбородке остался приклеенный на место пореза небрежно оторванный кусок газеты) и даже в чистых, хоть и мятых, темно-синих диагоналевых брюках.

– Здравствуйте, – произнес он и замолчал, уставившись в мои сапоги.

– На выпивку не дам, я же говорил, – сказал я и собрался закрыть дверь.

– Нет, товарищ старший лейтенант, я не про то! – выпалил он. – Я в завязке, правда, вот верите, после нашего разговора, ни капли! Я по поводу собачки, Пирата!

– Что не так с нашим псом?

– Нет, нет, ничего! – поспешно замахал руками Миша. – Вы извините меня за моё поведение, ну, тогда, как я в дверь ломился. Просто я… услышал, что хозяйка ваша уехала… вот, такое дело… а вы же на службе день при дне… а Пират ваш, получается, один всё время… Отдайте его мне, пожалуйста! Я же собаководом в армии был, я ж их люблю, вот поверьте! Вы не смотрите, товарищ старший лейтенант, я ж не всегда такой был… Просто… одно к одному… собаку мою, Ладку, на службе японцы подстрелили, я… ну как водится, бухлом глушил. Домой приехал, вроде очухался, а тут жена возьми да и помри… роды тяжелые… Я и дал слабину… А Пирату вашему со мной хорошо будет, вот увидите!

– Наверное, надо у Пирата спросить, – подумав, сказал я. – Особенно насчет такого дела как новый хозяин.

Я оглянулся. Наглый мешок с блохами стоял прямо за мной и, похоже, был рад возможности уйти в свободное плавание. По крайней мере, он вовсю лыбился, глядя на пьяницу, а хвост его мотался из стороны в сторону с такой силой и частотой, что, подключи к нему динамку, наверное, электричества хватило бы на весь наш дом.

– Пойдешь ко мне? – спросил Миша, садясь на корточки.

Пёсель шагнул вперед, оглянулся на меня на миг, и пошел к проклятому алкашу! Больше в мою сторону даже глаз не скосил! А ведь сколько тушенки было скормлено гаду! Ладно, не особо много той тушенки на него пошло, но всё равно! Чёрная неблагодарность, дорогие друзья! Пират ему чуть глаз не вылизал от радости, представляете?

Миша встал, погладил пса по голове, виновато улыбнулся и пошел вниз по лестнице, сопровождаемый гнусным предателем. На самом деле я, хоть и взгрустнул немного, но рад был, что удалось пристроить собаку. Всё лучше, чем просто оставить его на улице. Да и Миша этот, может, за ум возьмется. Потому что выпивать сейчас ой как недешево будет, особенно под немцем.

* * *

А потом понеслось. Не служба, а марафонский бег. Что днем, что ночью, командующий носился по частям и проводил кучу совещаний в управлении фронта. По примеру Аркаши я домой ходить перестал. Да и что там делать? На стены смотреть? Белье постирать и у нас можно организовать, поесть что придется, поспать в машине, пока едем, или пока Михаил Петрович совещания проводит.

Как-то незаметно, по капельке, но обстановка не совсем совпадала с тем, что было в той жизни. Там на день позже отошли, там держались вместо отхода. А в иных местах – наоборот. Но общая картина от этого не менялась. Точно так же уцепились зубами на Днепре, да и Гудериан с фон Клейстом никуда не делись. Надвигалась та самая большая жопа, застила собой всю Украину. А я всё никак не мог улучить момент для того, чтобы дать совет, который сможет перевернуть всё в нашу пользу. Ждал возможности и старался не утонуть в текучке.

А повседневные заботы затягивали не хуже болота. Иной раз я даже не помнил, какое сегодня число. Только и грел душу конвертик с письмом от Веры, в котором она прописала, где живет, да в каких краях ее можно найти, случись мне оказаться рядом.

Двадцать пятого июля, уже вечером, Кирпонос вызвал меня в кабинет.

– Два часа тебе на сборы, Пётр Николаевич. Вылетаем в Москву, на совещание у Сталина!