Глава 5

В ту же секунду пулемет загрохотал и в башне, моментально заполнившейся пороховым дымом, сразу стало нечем дышать. Впрочем, стреляли недолго – просто когда по цели стреляет в упор танковый пулемет Дегтярева, цель обычно исчезает очень быстро. Грохнула пушка КВ. Снаряд перевернул «ганомаг», солдат Вермахта разбросало по берегу. Второй выстрел сорвал башню с “тройки” и она задымела.

– Антонов, доклад! – крикнул я, откашлявшись.

– Цели на берегу поражены. Движения не наблюдаю. Доклад окончен, – ответил Антонов, тоже заперхав.

Я еще раз посмотрел в панораму на результаты устроенного нами побоища. Первый удар оказался очень впечатляющим.

– У меня танки разворачиваются для стрельбы, – доложил наводчик и добавил: – Сейчас будет громко.

Надо отдать должное немцам. Передовой танк тут же поехал влево, следующий за ним – вправо. Они оба выстрелили очень быстро, один за другим. По КВ будто ударили молотом, раз, потом второй. Танк дернуло, у меня тут же заложило уши.

– Бронебойный давай! – скомандовал заряжающему Копейкин.

Как заворожённый я смотрел, как Копейкин лупит по танкам и слушал, как он докладывает после каждого выстрела о результатах. В Т-3 он попал с третьего выстрела и тот крутнулся на месте, когда у него слетела правая гусеница. Два Т-2, ехавшие по сторонам, притормозили, одновременно выпалили. Похоже, наводчики там нервничали меньше нашего и попадали по нам каждым выстрелом. КВ дрожал, гудел, но пробитий не было.

Тем временем Копейкин добил Т-3 – башня улетела метров на десять – и перенес огонь на соседние танки. В нас еще раз несколько раз попали.

Внезапно вспыхнул второй танк, а после очередного нашего выстрела повалил дым из третьего.

– Бегут, бегут! – заорал Антонов, поливая время от времени короткими очередями берег из пулемета.

Немцы не побежали – начали пятиться, при этом продолжая стрелять. Наш же «колокол» продолжал издавать набат от попаданий, я почувствовал, что скоро не выдержу. Тошнило от запаха пороха и ударов по танку, а в лицо летела железная крошка со стен.

Наконец, фашисты отползли за холмик, обстрел прекратился.

– Доклад! – прохрипел я, распахивая люк над собой. Живительный воздух ворвался в танк.

Со стонами и кашлем все доложили о том, что живы и готовы продолжать бой.

– Поздравляю с боевым крещением, – я мысленно поблагодарил создателей танка. Неубиваемый КВ у них получился.

– Антонов, бери оружие и проверь наш берег. Аккуратно так. Если немчики живы – добить. Ясно? Махнешь рукой как управитесь.

Дождавшись ответа, я дернул заряжающего за рукав:

– А ты иди на тот берег. Если никого – дашь сигнал. Тоже махнешь рукой.

Заряжающий, узбек Нургалиев, прыгнул в воду, и, держа автомат наперевес, побрел к берегу. Я вылез на броню, дождался сигналов с обоих берегов, плюхнулся в воду. Солнце почти скрылось за деревьями, начало смеркаться. Я с неимоверным наслаждением окунул голову в воду. Тошнота отступила. Живем!

Рядом со мной в воду спрыгнул с брони наводчик и начал смывать с лица копоть и размазанную по щеке засохшую кровь.

– Копейкин, потом помоемся, давай назад на броню, смотри кругом, бди!

– Есть бдить! – улыбнулся Саня и полез на танк.

Перебежками мы добрались до разбитого «ганомага» за пару минут. Да уж, слишком удачным оказался выстрел Копейкина. Копаться в образовавшемся внутри кузова фарше из разорванных в клочья трупов не хотелось совсем. Антонова от вида побоища бурно стошнило, да и у меня ком подступил к горлу, отвык я от такого. Вылетевшие из бронетранспортера пять тел обогатили наш отряд тремя пачками галет, двумя банками тушенки и полуощипанной тушкой довольно-таки тощей курицы, пойманной немцами неизвестно где. Дополнением ко всему послужила полупустая фляжка с вонючим шнапсом, пить который я бы не стал ни при каких обстоятельствах. Но что добру пропадать, может, рану кому обработаем.

Мы собрали автоматы разведчиков, документы. Со второго захода перетащили пулеметы, снятые с мотоциклов, хотя это уже было, пожалуй, лишним. Ладно, вдруг пригодятся. Или взорвем, как карта ляжет.

– Товарищ лейтенант, – Антонов кивнул на прибрежные кустики. – Если немцы в темноте пустят пехоту, они вмиг доберутся до танка. Кинут мину на мотор и все, каюк нам.

– Ты это правильно заметил. – но задумался я не о минах, а о 88-и миллимитровых зенитках, которые фашисты активно применили против наших тяжелых танков. – Я видел у вас в машине сумку с гранатами. Что в ней?

– Ф1.

– Неси. Проволока тонкая есть?

– Есть, как не быть. У нашего механика всё найдётся.

– Тоже неси.

Пора было “порадовать” немчиков растяжками.

* * *

После того как всё окончательно затихло, я собрал танкистов на нашем берегу. Оно и безопаснее, и воняет не так. А то от последствий боя на том берегу запашок не очень. Кровь, кишки, дымящиеся от тротила воронки. Изображать немецкую похоронную команду желания не было, а мародерить мы закончили быстро.

Вот зарекался пить вонючий немецкий шнапс, а после боя глотнул. И бойцам дал приложиться по чуть-чуть. Чтобы руки не тряслись.

– А что это у вас за фляжечка, товарищ воентехник? – углядел мой трофей с коньяком глазастый Копейкин. Я спрятал фляжку поглубже и затянул сидор посильнее.

– Подарок.

Потом не выдержал, достал Парабеллум. Дождался восторженного вздоха, разрядил и пустил по рукам.

– От кого все это богатство? – продолжил выяснять наводчик. Вроде и не по делу такой разговор, я же командир, дистанцию надо блюсти, но понимаю, что после такого пацанам расслабиться надо.

– От немчика одного, – объяснил я, забирая пистолет обратно – Упал мне на голову с подарками, а делиться не захотел.

– И как заставили? – заинтересовались танкисты.

– Да поменялись. Я ему в лоб пулю, а он мне всё своё добро.

Бойцы заулыбались.

– Наш лейтенант, смотрите, – сказал Нургалиев.

Повернувшись на кусты, в которых мехвод прятал лейтенанта, я увидел чуть пошатывающегося Ивана.

– А где Оганесян? – спросил я.

– Здесь, товарищ лейтенант, – ответил он у меня из-за спины.

– Я тебе какой приказ дал? – мигом забыв панибратские разговоры, спросил я.

– Следить за товарищем лейтенантом, чтобы не услышал никто. Так бой же кончился, товарищ командир…, - начал оправдываться он.

– Я приказ отменял? – еще более сурово спросил я.

– Никак нет, – ответил Оганесян.

– Три наряда вне очереди!

– Есть три наряда, – вздохнув, ответил мехвод.

– А сейчас бегом марш за лейтенантом!

Отдых пошел лейтенанту на пользу. Всё еще бледный, слегка шатающийся, но выглядел он намного лучше, чем когда я его встретил. Сначала командир осмотрел танк, потом. вылив воду из сапог, подошел к нам, сел на траву.

– Тринадцать вмятин на башне!

Ивану явно стало лучше, лицо порозовело, шальных глаз уже не наблюдалось.

– Поверить не могу. Вот это бой! Вы целую танковую группу остановили! – лейтенант вытащил грязную бумажку из планшета, начал что-то записывать. Бойцы вытянули шеи.

Ясно. Рапорт пишет. Даже успел сосчитать разбитые немецкие танки и «ганомаг».

– Так, Оганесян – я посмотрел в небо. Совсем стемнело, надо было выставлять охранение – Берешь Антонова, разводите на том берегу большой костер. Не вздумайте лезть в кусты. Там гранаты.

Я посмотрел на лейтенанта – как отреагирует на мое самоуправство с экипажем? Никак. Иван продолжал быстро писать. Значит, продолжаем.

– Возвращаетесь в танк, заряжаете пушку. Ты, Оганесян, остаешься в дозоре, вот тебе бинокль. Глядишь в оба. Если на берегу будет шевеление, стреляй. Ты, Копейкин, бери брезент, вот тебе сало, хлеб. Давай, накрывай нам. Будем ужинать.

– А как же я? – расстроился армянин.

– Не боись. Принесем мы тебе твою порцию в танк.

– Товарищ старший лейтенант! – Копейкин почесал в затылке – У нас консервы есть.

– Тащи – кивнул я – Вон, немецкий харч тоже используй.

Танкисты занялись делами, Иван дописал рапорт, сходил и умылся к реке.

– Товарищ лейтенант, – Копейкин закончил накрывать, посмотрел на меня – А как вас зовут?

– Петр Николаевич – на отчестве я споткнулся, чуть не назвал свое старое.

– Петр Николаевич, а что вы на том берегу сделали? Ну с гранатами…

Про все эти саперские штучки мне рассказал мой бывший сослуживец, Сёма Шутин, который остался служить в армейке и даже побывал в Корее инстуктором. Там он успел повоевать с бывшими союзниками. Все три года, от начала до конца. И потом еще год, пока Сёма не нарвался на более хитрого жука, чем он сам, и оставил в корейской землице кусок левой ступни.

Ясное дело, после этого дела Шутин оказался на улице, где, гремя медалями, преспокойно пил водку в славном городе Одесса. Там я с ним и встретился по дороге в санаторий. За бутылочкой (третьей или четвертой по счету) южного винца он и рассказал про азиатские выдумки. Кто там у кого каким гадостям научился – то ли наши у американцев, то ли сами оказались такими фантазерами, история молчала.

Но про растяжки и прочие способы развеселить противника он рассказывал, пока винишко не кончилось. Ну, я не мешался, про такое говно надо выговориться, да не однажды. Не то что легче после этого становится, но не хуже – это точно. Да и не любитель я трындеть попусту. Послушать, это за милую душу, а разговоры вести я не мастер. Бывало, ребята из артели спорили с новичками, смогу ли я продержаться, целый день не разговаривая – и каждый раз выигрывали.

– Еще один подарок гансам, – я вздохнул, заканчивая вспоминать прошлое. Где теперь Сема Шутин? Пойди пойми.

Лейтенант тем временем перебирал документы, собранные у офицеров.

– Эх, жаль, немецкий учил через пень-колоду, – сказал он, вздохнув и отложив бумаги в сторону. Кое-как еще звания и фамилии разберу, а остальное – никак. Не знаете случайно немецкий, Пётр Николаевич?

– Случайно немного знаю, – признался я. – Но читаю не очень, на слух только, да и то, на бытовые темы.

– Давайте я попробую, – вызвался Антонов. – Я хорошо учил, на четыре и пять.

– Ну попробуй, Антонов, – подал ему документы Иван. – Вдруг получится.

Антонов открыл первую сверху офицерскую книжку и начал листать ее, шевеля губами и вглядываясь.

– … Weber… Otto… Oberstleutnant … старший лейтенант? – засомневался он.

– Нет, бери повыше, это подполковник, если по нашему, – поправил его я.

– Вот еще тут бумага какая-то, – сказал стрелок и взялся за свернутый лист, оказавшийся чем-то вроде мандата. – Panzergruppe… это танковая группа… Oberbefehlshaber… обер – главный, значит, главнокомандующий! а, нет, просто командующий, главный в группе…, - радостно сообщил “переводчик”. - Generaloberst Ewald von Kleist… генерал-полковник Клейст! Persönlicher Adjutant, это непонятно как-то…, личный адъютант?

– Порученец получается, – подсказал я снова.

– … zur Inspektion… на инспекцию? … geschickt… направлен. Вот, порученец генерала Клейста подполковник Вебер направлен на инспекцию!

– Вот это мы навоевали, – сказал я. – Такой фашист побольше танка весит.

– Конец нам, – протянул Иван. – За такого туза они нам тут устроят…

– Хоть за туза, хоть за валета, – возразил я, разглядывая листок, украшенный двумя печатями и размашистой, немного небрежной подписью генерала. – Мы им дорогу перекрыли, кто-то там опаздывает часов на двенадцать самое малое. За такое спросят. Так что ждем утром новых гостей.

– Товарищ лейтенант, – непонятно к кому из нас обратился Копейкин. – Разрешите к немецким танкам сходить, пока не стемнело. Может, там найдем что хорошее. Один же не сгорел…

– Сходите, – разрешил Иван. – Бери с собой Оганесяна и Нургалиева, один смотрит, двое охраняют.

Добытчики вернулись, притащив на троих два патронных ящика с лентами для пулемета и три плитки какого-то шоколада для танкистов, так на пачках и написано было: “Panzerschokolade”. Иван от шоколада отказался, объяснив, что его от него тошнит, и пошел к танку, менять Оганесяна.

Уже почти стемнело, когда мы на маленьком костерке, разведенном в ямке, приготовили какую-то мешанину из имеющихся у нас продуктов. Не то густой кулеш, не то жидкая каша. Главное, что горячее и с мясом, а солдатский организм сам разберется, как ни называй. Один книгочей у нас на зоне такое варево почему-то называл ирландским рагу. Вроде в книжке какой-то про такое читал, там его варили из всего, что было.

Пока танкисты сооружали еду, мы с Нургалиевым на берегу установили немецкий пулемет. Второй после ужина поставим. Снятых с мотоциклов и притащенных из танка патронных ящиков не хватит надолго, если придется пострелять, но хоть что-то. Патронов, как известно, много не бывает. Бывает или очень мало, или просто мало, но больше уже не утащить».

После ужина я разделил шоколад и вручил каждому по плитке. Все съели неожиданное лакомство в один миг, только я отложил свою порцию на потом.

Первым на ноги вскочил Нургалиев минут через пятнадцать.

– Надо, товарищ лейтенант, танк на берег вытаскивать! – как-то немного взбудораженно предложил он. – Сейчас бревна принесем, подложим, как на учениях, и выедем на берег! А потом и к нашим поедем!

Я посмотрел на танкистов. В слабом свете костерка, возле которого мы собрались, было видно, что никто из них не стоит на месте. Все чуть ли не подпрыгивают от нетерпения и желания чем-то срочно заняться. И только сейчас я вспомнил про этот специальный шоколад. Что-то там такое немцы мешали, что придавало сил и уверенности. Вроде как можно было даже после тяжелого марша заставить бойцов куда-то бежать еще столько же. Откуда только организм на такое сил возьмет? Это же надо кормить таких, как на убой.

– Отставить рубить дрова, – скомандовал я. – Я такой команды не отдавал.

Я задумался. Надо их чем-то занять – вон как нарезают круги у кустов.

– Вот и хорошо. Если у вас силы девать некуда, отнесите лейтенанту его порцию и идите чистить оружие. Копейкин, Нургалиев, пушка почищена? Антонов, Нургалиев, ваши пулеметы завтра не заклинит от нагара? Немедленно приступить! Об исполнении доложить!

Возле меня остался один Оганесян. Его я припахал к немецким пулеметам. Побудет вторым номером два раза, раз они такие бодрые. Заодно подучу его перезаряжать МГ. Как менять ствол – тоже надо показать.

Пока разобрались с патронными ящиками, пока оборудовали пулеметное гнездо, совсем стемнело и, если бы не почти полная луна, освещавшая реку и противоположный берег, ничего бы я не увидел – костер уже прогорел.

И тут из кустов на немецком берегу раздался взрыв. И через секунду – еще один. Сработали мои гостинцы. Над ночной рекой раздался протяжный стон, почти вой. Прямо бальзамом на душу пролилось. Вой, немчик, вой. Чтобы все твои, что слышат, почувствовали, как тебе хреново сейчас.

Берег вдруг ожил. То тут, то там были видны вспышки выстрелов. Из танка раздался пушечный выстрел, полетели трассеры пулеметных очередей. Мы тоже вступили в бой.

Через какую-то минуту стрельба стихла, будто ее не было. Я прошелся напоследок по берегу парой очередей из МГ. Последняя лента на пятьдесят патронов улетела, будто и не было. От кустов, из которых раздавалась стрельба, остались одни воспоминания. Да уж, серьезная машинка, ничего не скажешь. И только раненый немец продолжал выть протяжно и безнадежно. Вскоре и он затих. Интересно, что ж его свои не утащили? Или тащить было некому? Так хоть бы добили, если надежды на спасение нет.

Остаток ночи прошел тихо. Никто к нам больше не приперся, да и мы сидели без движения.

Мы с Оганесяном даже немного подремали по очереди.

* * *

Утро порадовало облаками, такими низкими, что, казалось, еще немного, и они будут цепляться за верхушки деревьев. Вот и хорошо, значит, воздушной разведки и последующей бомбёжки нам пока ждать не приходится.

Невыспавшиеся танкисты выглядели одинаково потрепанными и варево, приготовленное спозаранку отбывающим свой первый наряд Оганесяном, съели без нареканий. Тем более, что утреннее рагу было сдобрено выловленной из реки оглушенной рыбой. Даже Ваня поклевал что-то, признавшись потом мне в разговоре наедине, что головная боль никуда не отступила и тошнит временами так, что кажется – вывернет наизнанку.

А чем я ему могу помочь? Понятно, что парня надо в медсанбат сдавать, добром контузия без лечения не кончится, да только где те врачи? Знать бы хоть, где сейчас наши вообще, потому что подмоги так и не появилось.

Так что в отсутствие приказов от вышестоящего начальства нам пришлось думать, что делать дальше, самим. Деятельность для командира среднего звена не совсем привычная, но на войне еще и не такое случается.

Ваня сразу занял позицию, которую ему вдалбливали на политзанятиях.

– Надо стоять до конца! Боезапаса еще не на один бой хватит! Нас с этого брода сбить у немца не получится! – с пылом доказывал он мне, когда мы отошли в сторону от ушей рядового состава. – А там и наши подойдут. Не могут они нас здесь бросить, Петр Николаевич, как ты это не поймёшь?

Наши догорают уже у Радехова. Удар мехкорпуса немцы отразили и сами перешли в атаку. Собственно, первую группу мы уже наблюдали. И даже обоняли.

– Ваня, головой надо думать, а не вспоминать фильм “Если завтра война”. Сбить нас с этого брода для немцев хоть и непросто, но вполне возможно. Дождутся, когда небо прояснится, пришлют сначала разведчика, потом отбомбятся, то, что от танка останется, сдернут тягачом, и все. А если без авиации, то притащат зенитки, жахнут со всей дури, ну а дальше, как я и говорил: тягач, наши трупы плывут вниз по течению, немцы пошли дальше.

– Что же нам, вот так всё бросить и уйти? – Иван, похоже, был зол на себя, что отдал командование мне и не додумался до таких простых вещей, которые ему как на блюдечке преподносит даже не танкист, а какой-то незнакомый лейтенант. А, может, это у него опять голова заболела, и от этого он побледнел.

– Будем ждать самолетов или зениток, что там первое появится, потом отходим. Танк, Ваня, страна еще сделает, а танкиста, чтобы в него посадить и бить врага дальше, Родина где возьмет, если ты тут сдуру погибнешь смертью храбрых?

– Что это они собрались делать? – Иван смотрел в сторону танка. Повернулся и я.

Оганесян, как оказалось, затею вытащить машину из реки не бросил. Бойцы притащили два не очень толстых, кривых бревна и сейчас кто-то из них пытался затолкнуть одно из них под гусеницу.

– Танк вытащить собрались, – подсказал я очевидное.

– Не выйдет, – вздохнул лейтенант. – Я вчера уже смотрел – правая сторона выше катков в ил провалилась, Без тягача никак, да и с ним тоже повозиться придется.

И тут кто-то из танкистов, стоявший на броне с биноклем и наблюдающий за окрестностями, замахал руками, призывая нас с лейтенантом подойти поближе.

– Там… немцы едут…, - сказал Нургалиев, когда мы вышли на берег. – На мотоцикле, с белым флагом!

– Ну что, лейтенант, пойдем послушаем, какие такие печенья с вареньями нам фашисты предложат, – позвал я Ивана и полез в воду. С этой беготней и высохнуть толком не получается. Хорошо, что сейчас тепло и белье быстро сохнет.

– Так может их того, из пулемета? – предложил Антонов.

– Молчи уже, стратег, – хмыкнул Ваня. – Иди за пулемет и смотри в оба. Это может быть ловушка.

– Есть продолжать наблюдение, – грустно сказал наблюдатель.

– Вы бы вместо бревен еще патронных ящиков из танка притащили, – проворчал я. – Всё больше пользы вышло бы.

– Так притащили, тащ лейтенант! – влез в разговор Копейкин. – Последние два ящика и принесли, там больше не осталось.

– Ну что, потребуем пару часов на размышления? – предложил я, пока мы шли к пригорку. – Один хрен, соглашаться на их предложения нельзя.

– Товарищ Сталин нас учит…, - Иван развернул целую лекцию не тему того, что немецкий пролетариат скоро восстанет и каждый день, который мы выторгуем у фашистов, приближает нас к Победе.

Знаем, слышали. Этот пролетариат – спит и видит поместья с черноземом на этой самой Украине, где мы сейчас воюем.

Немцы остановили мотоцикл в сотне метров, демонстративно поставив его кормой, к которой было прикреплено древко с наспех прикрепленным к нему белым полотнищем. Ну и пулемет они сняли перед поездкой, если он там был.

Водитель остался сидеть за рулем, а пассажиры вдвоем отправились к нам. Один из них, офицер, помахивал белым носовым платком, держа в вытянутой вверх руке.

– Боятся, сволочи, – тихо сказал Иван, наблюдая за ними.

– А ты бы не побоялся? – ответил я. – Они же всех по себе меряют, вот и ждут кипиша каждую секунду.

– А Вы, Петр Николаевич, часом не сидели? – вдруг спросил лейтенант. – А то словечки у вас такие, знаете, особенные, время от времени возникают.

– Сидеть не сидел, – ответил я как можно спокойнее, ругая себя при этом последними словами за то, что не слежу за языком, – а с сидельцами по работе часто приходилось общаться, вот и нахватался.

– Ладно, потом поговорим, подходят, – кивнул я на парламентеров – рядового с совсем не арийской, славянской рожей и обер-лейтенанта, высокого, прямого как палка, с неприятным на вид хрящеватым носом, у которого на погонах виднелось по одинокой четырехугольной звездочке. Обер-лейтенант шагал как на параде, взбивая пыль сапогами, а рядовой, не поспевая за ним, время от времени срывался на бег, догоняя своего спутника.

Мы перешли реку, сошли с пригорка и остановились в каких-то пяти шагах друг от друга. Так близко живых вражин в этот раз я видел впервые – убитый мной летчик был далеко, лицо его я не разглядел. Убил и убил. А этих разглядываю внимательно…

Первым заговорил обер-лейтенант. Он быстро шпрехал по-немецки – я его еле успевал понимать. Рядовой – же был при нем переводчиком – точно не немец, нос картошкой, скорее всего местный какой-то. По-русски он говорил с акцентом, только вот каким, и не поймешь даже.

Ну, поначалу он представил себя и спутника, я их собачьи фамилии и запоминать не стал, нечего лишним голову засорять. А потом запел про непобедимую германскую армию и трехразовое питание с теплым сортиром и соткой шнапса на ужин. “Бей жида-политрука…” – знаем, слышали.

Наконец, дело дошло до дела. Переговорщики запросили допустить на поле боя похоронную команду, чтобы, значится, забрать трупы камарадов.

– Что, фон Клейст за порученца своего с вас спросит? – поинтересовался я.

Лицо переводчика сморщилось, обер-лейтенант тоже приуныл.

– Поймите, – начал вещать офицер. – Я ничего не имею против славян. Пусть каждый занимается тем, что ему свойственно. Если ваша нация умеет хорошо выращивать хлеб и петь грустные песни…

Ваня повернулся ко мне, посмотрел дикими глазами.

– Они это серьезно??

– Ага, послушай дальше.

– …то пусть, они этим занимаются, предоставим нам, немцам, решать судьбу Европы…

– Нахер.

– Что, простите? – переводчик вопросительно на меня посмотрел.

– Идите нахер. С песней. Можете грустной, можете веселой.

Ваня засмеялся, рядовой начал долго переводить, пытаясь и смысл донести, и начальника не обидеть.

– Да что ты телишься, не знаешь как сказать? – решил я выручить горе-переводчика. – Fick Dich, Herr Oberleutnant! – и повторил для задумчивых: – Fick Dich!

– Мы даем вам один час подумать – лицо лейтенанта помертвело – Потом уничтожим. Как диких собак.

Он механически развернулся и пошел прочь.

– Час это окончательный срок, – добавил рядовой и побежал догонять своего начальника, еще четче прежнего печатавшего шаг по украинской пыли.

Я плюнул под ноги – это еще вопрос, кто кого тут уничтожит как собак – и мы тоже пошли к своим. По дороге я глянул кусты у берега. Да, тут тоже было месиво – сразу несколько обезображенных трупов немцев. Разведка нарвалась на растяжки и они сработали как надо.

На берегу Ваня позеленел и его чуть опять не вырвало.

– Как же мне хотелось эти хари прямо там, на месте положить, Петр Николаевич, – сказал он, умываясь. – Думал, не выдержу. Ишь ты, питание три раза в день, – очень похоже передразнил он переводчика.

– Ладно, хватит лирики, – оборвал его я. – Злее будешь. Через час нас начнут атаковать. Коль скоро ты встал на ноги, в танке я могу не уместиться. Поэтому предлагаю следующее: ты мне отдай Оганесяна. Он там внутри танка все равно не нужен, и мы с ним занимаем позицию на берегу у пулеметов. Вдруг вас прикрывать придется. Да и с тылу присмотрим, опять же.

В лесочке за нами послышался гул мотора, мы схватились за оружие.