52

— Может, всё же позвонить Марку? — спросила я у свекрови. Есть ей перед операцией запретили, как и пить, и выходить на улицу, поэтому в одноместной платной палате я сидела в изножье её кровати, а она — привалившись к подушке.

— Я думала над твоими словами, — сказала она.

Это дома она была Железной Еленой, упрямой, волевой, хладнокровной, несгибаемой — больничные стены навевали на неё тоску, страх и беспомощность.

— Если что-то случиться, я хочу, чтобы ты знала, — она отвернулась и уставилась в окно. — Этого никто не знает, но тебе я расскажу. В тот день мы с Женей, моим мужем и отцом Марка, поссорились. Накануне его гибели. Очень сильно. Я ему изменила. И гордо сказала об этом, — она тяжело вздохнула. — Он взорвался. Вскипел. Взбеленился. Я таким его никогда не видела. Орал, что со мной разведётся. И я орала. Из вредности. Потому что у него всегда были другие женщины. Он встречал женщину и просто брал. Для него это было так же естественно, как выпить бокал вина. Для него это было удовольствие, в котором он не считал нужным себе отказывать. Будь то чернокожая жена вождя, которой с ним поделился глава африканского племени, как с дорогим гостем, или врач с полярной станции, которая вырезала ему аппендицит. Это был его способ сказать спасибо, способ выразить восхищение. Если ему понравилась женщина, вставить в неё свой чёртов член, он считал едва ли не своим долгом.

Она сглотнула, перевела дыхание.

— Он не считал нужным это даже скрывать. И считал, что я не имею права ревновать. Он мужчина — и этим всё сказано. Он улетал делать очередной авторский репортаж, порой на полгода, порой дольше, оставлял нас с Марком вдвоём, и ему даже в голову не могло прийти, что я могу поступить так же. Мы — его семья, любил повторять он. Всего три слова: вы — моя семья. И этим для него всё сказано. Семья. Нерушимое. Неделимое. Неприкосновенное. Святое. Жена и сын. А я… — она покачала головой. Вытерла скатившуюся слезу. — Не знаю, зачем я это сделала, — её голос сел. — Ни этот никчёмный роман, ни этот невзрачный мужик мне были не нужны. Он мне даже не нравился. Да, он красиво ухаживал. Да, я за долгие годы снова вдруг почувствовала себя женщиной, даже девочкой, смешливой, смазливой, вздорной, безмозглой. И словно впала в какое-то младенческое слабоумие. Я очнулась, когда этот мужик, пыхтя и потея, на мне кончил. Он не то, что не смог меня удовлетворить — его вялый член даже толком не встал, и на весь половой акт, потратил не больше минуты. Но это была худшая минута в моей жизни. Минута слабости. Минута позора. Минута, что разделила жизнь на «до» и «после». Минута, из-за которой я потеряла мужа. Потеряла всё.

— Он вас не простил? — спросила я, когда она замолчала.

— Он бы простил. Уверена. Даже смеялся бы потом вместе со мной. И мужика бы этого в дом пригласил. И по плечу бы сочувственно похлопал. Он не счёл бы это оскорблением, смахнул как грязь с белоснежного мундира, и забыл… если бы я дала ему такую возможность. Если бы я сказала как есть. Он бы понял. Он был во всех горячих точках планеты, он видел горе, боль, смерть, он знал настоящую цену всему. Цену, что стоит платить и за что. Этот никудышный романчик не тянул и на ломаный грош. Но я упёрлась, как норовистая кобыла и не сказала единственного слова, что он от меня ждал: прости.

Она вытерла глаза.

— Я не сказала. Он не ответил. Уехал. И разбился.

Я всем нутром чувствовала, как огнём горит в её груди это короткое слово.

Несказанное. Неуслышанное.

Как выжигает её изнутри не покаявшееся, не прощённое.

— Что я могу… — начала было я.

— Ничего, — ответила она. — Просто я хотела, чтобы кто-то услышал.

Она, как и я, не любила прикосновений. И я её не обняла, не сжала руку, даже не шевельнулась.

Я просто мысленно её простила. За всё. И она кивнула, словно меня услышала.

— Спасибо, что ни разу не спросила, как я, врач высшей категории, гинеколог, эндокринолог запустила до третьей стадии рак груди. Уверена, ты хотела.

— Не хотела, — покачала я головой. — Мне даже в голову это не пришло. Я… наверное, я слишком далека от медицины, чтобы о таком задуматься. Это же, наверное, как сапожник без сапог.

— Марк обязательно спросит. Если со мной что-то случится, скажи ему: нет. Он поймёт.

— А если не поймёт?

— Нет, — улыбнулась она. — Я не хотела умереть. И не хотела себя наказывать, выбрав такой долгий и мучительный способ. Я просто не заметила, не обратила внимания, не… в общем, я просто неидеальная, как и все люди. Просто заболела. И больше ничего. Ну, иди, — махнула она.

— До встречи, Елена Сергеевна, — встала я.

— До встречи, Анька Сапожкова, — улыбнулась она и махнула мне рукой.