8. Марк

Курсор моргал на чистом поле листа.

Посередине крупными буквами было написано «ЗАЯВЛЕНИЕ».

Марк смотрел в экран ноутбука, но мыслями был далеко.

Прошло что-то около двух недель после развода, но вряд ли он мог сказать с точностью, сколько это: десять дней или десять столетий. Время словно остановилось.

Они развелись.

Он её потерял.

Какая-то из маминых кошек запрыгнула на колени.

Чёрная с белым ухом, кажется, это Бордо. Или Бордо та, что белая с чёрным хвостом?

Аня никогда не путала маминых кошек и точно знала без памятки на холодильнике, у какой непереносимость глютена, у какой аллергия на курицу, а какой — не пересыпать корм, а то она сожрёт всё, а у неё ожирение.

Когда мама очередной раз улетала в Швейцарию работать в клинике, или на симпозиум в Вену, или в Израиль консультировать сложную клиентку, кормить её зоопарк они приходили с Анной вместе: Марк бы обязательно что-нибудь перепутал.

Сегодня он приехал просто так. Мама пригласила его на ужин.

— Ну, что надумал? — села она рядом на диван. — Написал заявление?

Марк снял ноутбук с колен, закрыл и поставил на журнальный столик.

— Пока нет. И не знаю, стоит ли, — честно признался он.

Финансовая компания, в которой он работал аналитиком, вернее, начальником департамента финансовой аналитики, предложила ему годичную стажировку в Стамбуле. И дала время подумать.

— Это хорошее предложение, сынок, — сказала мама с напором, за которым Марк безошибочно угадал: она будет настаивать и уговаривать его согласиться.

— Я сильно потеряю в деньгах, а я залез в долги, чтобы купить квартиру, — ответил он.

— Да, ещё одно твоё глупое решение. Нет, — подняла она руки, — я не осуждаю, — но, честное слово, у меня только один вопрос: ты идиот?

— Мы были там счастливы, — бесцветно ответил Марк.

— Ну охренеть! — встала мама.

Ругалась она, конечно, как плотник, но в длинном шёлковом домашнем платье, стройная, длинношеяя (в свои пятьдесят шесть она выглядела потрясающе), с тюрбаном из платка на голове напомнила ему Нефертити.

Бюст Нефертити, хоть и стал таким же символом Египта, как пирамиды и Сфинкс, ещё в начале прошлого века был вывезен в Германию, так как германский археолог Людвиг Борхардт работал в Египте официально и имел право на пятьдесят процентов найденных им артефактов. По контракту самые ценные вещи должны были остаться в Каире, но он умышленно занизил значимость бюста. И второе столетие власти Египта требуют у Германии вернуть им Нефертити, но бюст и ныне там.

Эту историю им рассказали в Египетском музее в Каире в их последнюю поездку.

И Аня над Марком смеялась:

— Вот имя Борхардта ты запомнил, что он был женат на еврейке, а умер в Париже, не забыл. Что уж на что она была Нефертити, а Эхнатон всё равно поменял её на новую пассию Кийю на двенадцатый год правления, а в трёх кошках до сих пор путаешься.

— Ну ты сравнила, — отшучивался Марк. — То Нефертити, а то — кошки…

— Они были там счастливы! — передразнила мама. — Что может быть глупее!

— Мам, — встал Марк.