20

Дин

Я сижу в пустой раздевалке, ссутулившись и опустив голову, и мужественно сопротивляюсь желанию бросить первый попавшийся под руку предмет – например, свой шлем – в стену. Костяшки на моей правой руке разбиты и кровоточат, а все из-за стремительного апперкота, которым я сбил с ног нападающего команды Сент-Энтони. Я прижимаю ладони к бедрам, и кровь впитывается в штаны формы.

Я на дух не переношу этих ублюдков из Сент-Энтони. Противостояние наших команд длится уже довольно давно, так что, если наши команды играют друг против друга, напряжения и грубостей не избежать. Но за последние два года неприязненные отношения переросли в неприкрытую вражду. А пару недель назад несколько игроков Сент-Эй заманили к себе подругу Грейс, забрали у нее телефон и отказывались выпускать из своего захудалого номера в мотеле.

Но сегодня вся вина лежит только на мне. Обе стороны, как обычно, сыпали оскорблениями во время вбрасывания шайбы, вели агрессивную игру, применяли достаточно сильные силовые приемы. А я вышел на лед уже на взводе, так что, когда один придурок замахнулся на меня, мне не удалось сдержаться.

Меня удалили с матча за неспортивное поведение. Ну да, конечно. Если бы рефери услышали хотя бы половину тех мерзостей, которые Коннелли отпускал в адрес наших матерей, то удалили бы этого козла тоже.

А так я оказался единственным отстраненным игроком. Из-за одного удара уже в накаленной и без того игре меня вряд ли исключат из команды, но зато теперь я должен сидеть в раздевалке, потому что мне запретили уходить до тех пор, пока я не получу обязательную головомойку от тренера Дженсена.

Или, может, он снова делегирует свои полномочия О’Ши, который будет только рад возможности снова отчитать меня. Да уж, везет как утопленнику. За последние двадцать четыре часа это будет уже вторая нотация от ублюдка. Вчера он позвонил и пригласил меня в свой кабинет, когда я уже возвращался домой после игры «Ураганов». Плюс ко всему еще и Элли написала о свидании со своим бывшим, так что неудивительно, что в итоге мы с Бо нажрались как черти.

Клянусь чем угодно, если Элли снова вернется к этому недостойному ее придурку, я… что? Снова выйду из себя? «Порву» с ней? Да кто бы говорил? До сих пор я только и делал, что избегал ее. Потому что, если честно, я боюсь того, что она может мне сказать.

Из-за двери доносится глухой звук шагов. Я инстинктивно напрягаюсь. Стоп, это же другая дверь. Не та, что ведет на каток, а та, которая выходит в главный коридор.

– Дин! – Услышав голос Элли, я тут же поднимаю голову.

Черт, как она сюда попала? Ледовая арена строго охраняется во время домашних матчей, чтобы избежать проникновения посторонних в раздевалки и порчи спортивного инвентаря. Просто такое случалось пару лет назад: какой-то безумный фанат команды, с которой мы играли, проскочил в раздевалку и краской написал на наших шкафчиках «ЛУЗЕРЫ». Оказывается, некоторые колледжи принимают к себе пятилеток.

Раздается тихий стук.

– Дин, ты здесь?

– Да, – сипло отвечаю я.

Светловолосая голова Элли заглядывает в помещение. Заметив меня, она идет ко мне. На ней джинсы и красный свитер, волосы небрежно собраны в пучок, и то ли мне кажется, то ли глаза у нее на самом деле красные. Она плакала?

– Как тебе удалось пройти через охрану? – угрюмо спрашиваю я.

– Сказала охраннику, что я твоя девушка и что мне срочно нужно проверить, как там мой парень. Без крокодиловых слез не обошлось. – Она криво ухмыляется. – Умение плакать по команде порой может пригодиться не только на сцене.

– И он купился на это?

– Да. Я была очень убедительной. Но мне пришлось показать ему свое удостоверение студентки Брайара, чтобы доказать, что я не какая-нибудь там диверсантка. – Элли садится рядом со мной. – Почему тебя вышвырнули из игры?

Я смотрю в точку прямо перед собой.

– Я повел себя как кретин и ударил другого игрока. Очень глупо с моей стороны. Так что я заслуженно сижу здесь.

– Наверное. Но все равно это отстой. – Она умолкает. Я ощущаю на своем лице пристальный взгляд ее голубых глаз. – Ты избегаешь меня.

Бегло глянув на нее, я отворачиваюсь.

– Есть немного.

– Немного? Это не измеряется, Дин. Ты либо избегаешь общения с кем-то, либо нет.

– Неправда. Иногда для этого есть уважительные причины. Или происходят неожиданные перемены.

– Например?

Я пожимаю плечами.

– Неважно.

– Еще как важно, – возражает Элли, – но мы можем вернуться к этому позже.

Она кладет ладонь на мою щеку, опускает ее к подбородку и поворачивает мою голову к себе, заставляя смотреть ей в глаза.

– Я знаю, ты сердишься на меня за то, что я встречалась с Шоном.

– Я не сержусь. Ты можешь встречаться с кем хочешь. – Мой голос звучит безразлично, но внутри меня бушует гнев. – Но только давай обойдемся без этого лицемерия. Разве мы не должны предупреждать друг друга, если хотим переспать с кем-то другим?

– Я не спала с ним.

– Нет?

– Нет, – твердо отвечает Элли. – А если ты игнорировал меня только потому, что думал, будто мы с Шоном снова сошлись, то могу уверить тебя: это не так. Он хотел, но я сказала «нет».

Я не могу объяснить, откуда взялась нахлынувшая на меня волна облегчения.

– Хорошо, – беззаботно отвечаю я, но, судя по ее взгляду, Элли понимает, как приятно мне было узнать об этом.

Она берет мою руку и переплетает наши пальцы.

– Между мной и Шоном все кончено. Я не хочу снова быть с ним, и именно это я и сказала ему вчера вечером.

– Готов поспорить, твой ответ ему совсем не понравился.

– Нет, конечно, но ему придется с этим смириться. – Она проводит большим пальцем по моим чувствительным костяшкам. Они больше не кровоточат, но Элли ахает так, словно мне ампутировали кисть, а потом строго говорит: – Не нужно было тебе драться.

– Хоккеисты – народ импульсивный. Бывает, мы деремся, но это же не конец света.

– За что ты ударил того придурка? Что он сказал тебе?

– Я даже уже не помню, – признаюсь я. – Все было как в тумане, к тому же у меня с самого начала матча было жуткое настроение.

На лице Элли появляется виноватое выражение.

– Из-за меня?

– Нет. – Я сжимаю ее пальцы. – О’Ши снова докопался до меня из-за очередной долбаной фотки в Instagram.

Я хрипло усмехаюсь.

– Похоже, теперь мне стоит быть поосторожнее в «Малоун».

– О’Ши – это помощник вашего тренера? Тот самый, который заставил тебя работать со школьной командой?

– Тренер по работе с защитниками, если совсем точно, и да, это был он.

– Понятно, а о какой фотографии идет речь? Погоди, фотография из «Малоун»? Фотография нас? – Ее лицо становится мертвенно-бледным.

– Нет, – успокаиваю я ее. – Меня и Пенелопы, той фанатки, которая присосалась к моей шее. О’Ши был в ярости.

– Почему? Публичное выражение чувств запрещено? – и Элли тут же быстро добавляет: – Я знаю, что ты не проявлял к ней никаких чувств – она сама набросилась на тебя. Но чисто гипотетически, даже если бы ты ответил ей, это что, уголовно наказуемо?

– Он взбесился не поэтому. На фотографии у меня в руке бутылка пива, а у О’Ши есть пунктик по поводу распивания спиртного.

– Э-э-э, он же понимает, что тренирует студентов? Невозможно заставить вас не пить.

– Я знаю.

– И на этой фотографии ты просто держишь бутылку пива? Какого рожна? Ты же не нюхаешь кокаин с ее сисек!

На моих губах появляется легкая улыбка.

– Конечно, нет. А если бы я нюхал кокаин с чьих-то сисек, то это были бы твои.

– О, спасибо. Это так романтично. – Поглаживая мою ладонь своими пальцами, Элли наклоняется и целует меня в щеку. – О’Ши просто идиот, милый. Не позволяй ему трепать тебе нервы, ладно? Особенно когда ты зол настолько, что бьешь людей и тебя удаляют с матча.

Она права, мне нужно получше справляться со своим темпераментом. Но Фрэнк О’Ши… блин. Я начинаю распаляться уже только от звука его резкого, высокомерного голоса.

Губы Элли быстрыми поцелуями касаются моей челюсти. Потом она с явной неохотой отпускает мою руку.

– Наверное, мне лучше уйти, пока никто меня не увидел. Третий период вот-вот закончится.

– Ты успела увидеть счет до того, как пришла сюда?

– По-моему, он был равный.

Вот елки-палки. Но надеюсь, мои мальчики смогут перевести ничью в нашу победу, потому что мне уже до смерти надоело, что мы почти все время проигрываем.

И если честно, мне уже до смерти надоело от всех прятаться.

Сначала это даже немного щекотало нервы – спать с Элли втайне от наших друзей. Но эти ощущения уже прошли. Когда она появилась тогда в «Малоун», вся такая разодетая, мне хотелось поцеловать ее прямо у всех на глазах. Было неимоверно сложно притворяться равнодушным. Я устал украдкой писать ей сообщения, чтобы заняться сексом по-быстрому, и врать друзьям о том, куда ухожу.

Друзьям, которые, кстати, теперь думают, что мне нравится забавляться в одиночку с резиновыми членами. Сегодня утром Такер протянул мне тарелку яичницы с беконом и невинным голосом поинтересовался, будет ли с нами завтракать и мой «маленький розовый друг». Гаррет чуть ребра не сломал, так ржал. А бедняжка Грейс теперь не может смотреть на меня и не краснеть.

Я знаю, Элли не хочет, чтобы наши друзья узнали о том, что мы спим, но мне так хочется, чтобы в наших отношениях было больше свободы. Может, нам снять номер в гостинице на все выходные и два дня провести в постели, не беспокоясь о…

Тут меня осеняет.

– Погоди. – Я беру ее за руку, пока она не встала со скамейки. – Ты уже купила билет на День благодарения?

Элли ругается.

– Нет, конечно. Р-р-р! И почему я все время обо всем забываю? Я же поставила себе напоминание!

– Не покупай.

– Почему?

– Потому что мне в голову пришла отличная идея. – Я в нерешительности медлю. – Почему бы тебе не поехать в Нью-Йорк вместе со мной? Возьмем мою машину.

Мое предложение, похоже, ошарашило Элли.

– О, ты… э-э-э… хочешь, чтобы мы провели День благодарения вместе? Хм. Даже не знаю. Я навещаю папу…

– Я не напрашиваюсь на ужин, ничего такого, – перебиваю я ее. – Я решил, что буду жить у себя на Манхэттене, и если ты будешь свободна в четверг или в пятницу, то можешь приехать вечером ко мне. – Я играю бровями. – Весь дом будет в нашем распоряжении.

– Что ж, звучит заманчиво, – медленно произносит Элли. – Когда тебе нужно вернуться в Брайар?

– Мне придется уехать в субботу утром. А когда ты планировала возвращаться?

– В субботу утром. – На ее губах играет легкая улыбка. – По времени все сходится…

– Это значит, ты согласна? – с надеждой спрашиваю я.

– На бесплатную поездку в Нью-Йорк и дикий секс в выходные? Конечно.

– Хорошо. Но я хочу попросить тебя кое о чем.

Элли, наклонив голову, ждет, когда я продолжу.

Мое отвратительное настроение становится таким же радужным, как улыбка, которой я одариваю ее.

– Не забудь захватить Уинстона.

* * *

И вот я еду в Нью-Йорк вместе с Элли, сидящей рядом, на пассажирском сиденье.

Мы выехали, когда солнце уже село, потому что до шести часов у Элли была репетиция, а потом она собирала вещи еще целый гребаный час. Я взял с собой только рюкзак. Она – доверху забитый одеждой чемодан, который едва уместился в моем багажнике.

Я оставил там свою сумку с хоккейной амуницией, потому что мне и в голову не могло прийти, что на каких-то три дня Элли наберет с собой целую груду вещей. К счастью, парковка позади Бристоль-Хауса совершенно пуста и никто не видит, как мы заталкиваем в мой багажник ее чемодан. На всей территории университета царит пугающая тишина, как будто наступил конец света. Очевидно, мы не единственные, кто решил уехать заблаговременно перед Днем благодарения.

Ханна с Гарретом улетели этим утром в Филадельфию, Грейс и Логан уехали через несколько часов после них. Они отправились навестить отца Логана, который проходит курс реабилитации, а потом поедут к его маме, в Бостон, где переночуют, а на праздник вернутся обратно, к отцу Грейс, в Гастингс. Когда я уезжал, Такер был еще дома, но и он завтра утром уезжает вместе с Холлисом в Нью-Гемпшир. Чему я несказанно рад, потому что, если бы Таку некуда было поехать, из-за чувства вины мне пришлось бы пригласить его к себе.

Когда мы с Элли наконец устроились на передних сиденьях, неожиданно выяснилось, что у нас с ней совершенно разные музыкальные предпочтения. Но после пятиминутной пикировки мы приходим к компромиссу – каждый получает по полчаса на свою любимую музыку, во время которого второй слушает и не жалуется. Маленькая лиса даже ставит таймер, чтобы все было по правилам. И, конечно, заявляет, что она первая.

– Почему я не могу быть первым?

– Потому что у меня есть вагина.

Я ухмыляюсь.

– Ну и ладно. Зато у меня есть пенис.

– Это не так работает, – сердится Элли.

– И как тогда это работает? Насколько я знаю, половые органы не решают, кто чью музыку будет слушать первым.

– О, еще как решают. – Элли говорит со мной как с маленьким. – Смотри, если ты откажешь мне в своем пенисе, я смогу отлично продержаться несколько месяцев, даже несколько лет. А вот если я откажу тебе в своей киске – считай, ты пропащий. Как тонущий в море человек, отчаянно хватающийся за спасательный круг-вагину. – Она широко улыбается. – Так что вагина круче пениса.

Моя ухмылка исчезает, потому что Элли права.

В итоге первые полчаса мне приходится вести машину под слащавые баллады восьмидесятых, и в названии каждой из них есть слово «любовь» или его производные.

«Я хочу узнать, что такое любовь».

«Я позвонил, только чтобы сказать, как люблю тебя».

«Должно быть, это любовь».

Можно подумать, Элли совсем даже не прозрачно пытается намекнуть мне на что-то, но я совершенно точно уверен, что все песни тех лет так или иначе о любви.

Когда настает мой черед, я выбираю самые пошлые песни, которые могу найти. Ol’ Dirty Bastard. Кое-какие треки Джей-Зи, запрещенные к ротации на радио. Cypress Hill. Даже включил песню Insane Clown Posse.

Элли в ответ включает хиты Мадонны.

Но вместо того, чтобы позлить ее, я решаю сделать приятное себе и вместо хип-хопа включаю кантри. Да, богатенькому мальчику нравится Тим Макгро, уж простите.

Мы еще не свернули с автомагистрали I-90, и ехать нам остается около пары часов, когда Элли достает телефон и начинает печатать.

Не спуская глаз с дороги, я спрашиваю:

– Кому пишешь?

– Диллон… подруге из старшей школы. Она учится во Флориде, но надеюсь, что на каникулы приедет домой. О, и нужно узнать, дома ли Флетч.

– Флетч?

– Кайл Флетчер, но я называю его Флетч, – рассеянно отвечает Элли. – Мой бывший.

Я резко поворачиваюсь к ней.

– Ты собираешься встречаться со своим бывшим парнем?

– Спрячь свои коготки, дорогуша. Флетч по-прежнему мой очень хороший друг.

Я не могу побороть свое любопытство.

– Как долго вы были вместе?

– Три года.

Я тихонько присвистываю.

– А потом еще почти три с половиной с Шоном… Смотрю, ты любишь вить гнездышки, а?

– Вовсе нет, – возражает Элли.

– Детка, почти семь лет своей жизни ты провела в серьезных отношениях. А тебе только двадцать два.

– Двадцать один. Я дитя Рождества.

– Серьезно? Ты родилась 25 декабря?

– 24-го. Так что, наверное, я все-таки дитя кануна Рождества. Прости.

– Извиняйся, извиняйся. Как ты можешь вот так обманывать меня?

Элли закатывает глаза.

– Ладно, проехали. И ты прав. Это большой срок. – Помолчав, она спрашивает: – А сколько длились твои самые долгие отношения?

– Чуть больше года, – отвечаю я, не отрывая глаз от темной дороги.

– Правда? – удивленно спрашивает Элли. – Дольше, чем я думала. В старшей школе?

Я киваю.

– Почему вы расстались?

Теперь моя очередь закатывать глаза.

– Потому что мы учились в старшей школе.

– Ну и что? А если это была бы твоя вторая половинка? – упрямо допрашивает меня Элли. – Ты не веришь, что любовь со школьной скамьи может протянуться на всю жизнь?

– Нет. По-моему, в том возрасте мы еще не способны понимать, чего хотим и что нам нужно в отношениях. Когда ты учишься в старшей школе, у тебя еще не сложилась картина реального мира. Ты даже представить себе не можешь, сколько всего надо будет делать, когда вырастешь. Я сейчас и я в старшей школе – это два совершенно разных человека. Да я уже не тот, каким был в прошлом семестре!

– Ничего подобного. – Элли сладко улыбается мне. – Ты как любил секс в прошлом семестре, так любишь и в этом.

– И то правда, – усмехнувшись, отвечаю я.

Элли откладывает телефон и поворачивается ко мне.

– Ты еще общаешься со своей девушкой из старшей школы?

Я сразу же напрягаюсь.

– Нет.

– Вы просто прекратили общение?

– Думаю, можно и так сказать. – Я медленно выдыхаю, пытаясь справиться с теснотой в груди. – Вообще-то, это из-за нее меня так ненавидит тренер О’Ши. Миранда – его дочь.

– Ого! Ты встречался с дочерью тренера? – Элли принимается корить меня. – Ох, милый, ты разве не знал правило номер один из справочника по свиданиям? Никогда не встречайся с ребенком своего наставника.

– Я похож на того, кто следует правилам? – Я улыбаюсь, но улыбка почти тут же угасает. – Честно говоря, я ничего не мог с собой поделать. Тогда Миранда была просто потрясающей. Перед ней невозможно было устоять. Она училась в нашей частной школе бесплатно, ведь Фрэнк работал там тренером. Миранда была из небогатой семьи и поэтому сильно отличалась от девчонок, с которыми я всегда учился. Ей было плевать на популярность, она не стремилась стать королевой школы и не издевалась над другими, чтобы выпендриться. Она была приземленной, веселой, сексуальной.

– Ну еще бы. Дин Хейворд Ди Лаурентис спит только с сексуальными девчонками.

– Я не спал с ней. То есть это случилось не сразу. Пришлось подождать, но, по правде говоря, я никуда не торопился. – Я подмигиваю. – Мы развлекались по-другому.

– И когда же ты совершил сей подвиг?

– За пару месяцев до того, как мы расстались. – В плечах снова появляется напряжение. Я ненавижу вспоминать о той ночи.

Элли чувствует мое состояние, потому что в ее голосе появляется настороженность.

– Что произошло?

Блин, ну зачем я вообще начал говорить на эту тему?

– Спустя девять месяцев наши отношения… обострились.

И зачем я вообще отвечаю на этот вопрос?

– Миранда начала говорить о том, что мы останемся вместе, даже когда поступим в университет, хотя изначально об этом речи не заходило.

– Погоди… а О’Ши тогда уже знал? Ну, что ты встречаешься с его дочерью?

– Да, знал. Конечно, он не прыгал от радости, но сказал, что, пока счастлива Миранда, счастлив и он. Правда, это не останавливало его от того, чтобы портить мне жизнь. Когда я забирал ее, чтобы поехать на свидание, он допрашивал меня о том, куда мы поедем, кто еще там будет, когда мы вернемся. А однажды он пригрозил отстрелить мне яйца, если я не буду относиться к ней с уважением.

– Когда мы с Флетчем начали встречаться, папа говорил ему то же самое. Поверь, это делают все отцы. – Элли смеется, но ее смех быстро утихает. – Значит, Миранда говорила про университет?

– Все время, и это страшно беспокоило меня, потому что в самом начале мы считали совершенно одинаково. Я не хотел, чтобы в университете у меня были отношения на расстоянии. Я видел, как это переживали мой старший брат и его уже бывшая девушка, то же самое было и у моих приятелей, которые уже окончили школу. Весь первый курс они цеплялись за то, что должны были сразу же отпустить. Телефонные звонки становились все более редкими, поездки в гости прекращались, зато появлялись ревность и неуверенность. Каждый переживал, что там делает его вторая половина, может, спит с кем-то другим. Я этого не хотел, как и Миранда. Она планировала поступать в Дьюкский университет. Я выбирал между Брайаром и Гарвардом. Мы договорились, что если к моменту окончания школы будем вместе, то расстанемся.

– Но она передумала?

– Угу. Сначала это было почти незаметно. Когда Миранда говорила о том, что мы будем делать в будущем, я напоминал ей, что этого наверняка никогда не произойдет, и она просто смеялась в ответ, типа забыла о нашем уговоре. Но потом она стала… навязчивой. Звонила мне по десять раз на дню, ни с того ни с сего стала вести себя как параноик, вбив себе в голову, что я ей изменяю. Чего я, кстати, не делал: я никогда никому не изменял.

– Так ты расстался с ней? Нет, погоди, но сначала у вас был секс, да?

Я слышу в голосе Элли обвиняющие нотки, и они бьют в самое сердце.

– Да, был. – Во рту пересохло. Я сглатываю вставший в горле ком. – До того, как начать встречаться со мной, у Миранды был другой парень, года два. Когда мы стали парой, он сказала мне, что у нее уже был секс.

– О нет, – бормочет Элли. – Начало мне уже не нравится.

– Мы были на вечеринке, и она опять была сверхназойливой, не разрешала мне ни с кем говорить, ни на секунду не отпускала мою руку. Она даже пошла за мной в туалет. Я чувствовал себя беспомощным, злился, а потом начал заливаться пивом, чтобы хоть как-то скоротать время. Она не хотела уходить, но и отходить от меня тоже не хотела. Я даже начал раздумывать, не порвать ли с ней прямо там, и она, должно быть, это почувствовала, потому что вдруг потащила меня наверх. – Сердце сжимают тиски раскаяния. – Я был пьян, к тому же помешан на сексе, как и любой семнадцатилетний пацан, так что не стану врать, что сильно сопротивлялся. Мы переспали. А потом Миранда призналась мне, что была девственницей.

– Вот ужас.

– Если бы я только знал, то постарался бы быть более… не знаю, осторожным, нежным. Но я напился в стельку, и ей пришлось заниматься сексом с пьянющим парнем. В свой первый раз, Элли! На следующий день я чувствовал себя полным ничтожеством, но Миранда совсем не злилась на меня. Она сказала, что теперь чувствует еще большую связь со мной, чем прежде, и после этого ее навязчивость перешла все границы. Она начала планировать поездки в университеты и говорить о помолвке, о том, что более серьезные обязательства помогут нам сохранить верность друг другу. – Меня передергивает даже от одной мысли об этом. Тогда мне не было и восемнадцати.

– И ты, как любой парень твоего возраста, струхнул и бросил ее.

Я киваю.

Элли вздыхает.

– Я не виню тебя. Уверена, любой бы растерялся, окажись на твоем месте.

– Может, и так. Но… Миранда достаточно тяжело восприняла наш разрыв, – признаюсь я, борясь с подступающей к горлу тошнотой. – Как выяснилось, в прошлом она уже боролась с депрессией, вот только почему-то мне ничего об этом не сказала. А я даже представить себе не мог, потому что Миранда всегда была такой счастливой, легкой на подъем. Но правда всплыла. Из-за таблеток, которые она принимала. Вернее, которые она перестала принимать после того, как я бросил ее.

– Вот кошмар, – снова произносит Элли.

– Миранда изменилась до неузнаваемости. Все время плакала, кричала на меня в коридорах, звонила мне посреди ночи и угрожала самоубийством. У меня не было другого выхода, как рассказать все ее отцу. Я боялся, что она действительно покончит с собой. После этого Фрэнк забрал Миранду из школы, и с тех пор я ее больше не видел.

У Элли отвисает челюсть.

– Ты серьезно?

– Фрэнк все равно бы не позволил. – Ощущение беспомощности, которое я испытывал тогда, возвращается ко мне и сейчас. – Он сказал мне, что Миранда снова начала пить лекарства и получает профессиональную помощь. Да, и что если я когда-нибудь попытаюсь связаться с ней, он вырвет мне глотку. Но я все равно не перестал беспокоиться за нее. Миранда по-прежнему была небезразлична мне, хоть мы и расстались, так что спустя месяц после того, как она покинула школу, я подкараулил тренера на стоянке и потребовал встречи с ней. – В челюсти дергается мускул. – И он ударил меня в лицо.

– Боже мой! Кто-нибудь видел это?

– Нет. Было уже поздно, он возвращался с работы. На стоянке не было ни души. Но вырубил он меня знатно. Именно тогда и выяснилось, что Миранда рассказала ему про секс и что тогда я был в стельку пьян.

– Да уж, как подло! – со злостью говорит Элли.

– Вся история некрасива. Я не должен был поддаваться ей той ночью, это точно. – Горло сжимается от сожаления. – Но она позволила своему отцу считать меня пьяным козлом, который воспользовался его дочерью. И это несправедливо. – Я заставляю себя немного разжать пальцы, с силой вцепившиеся в руль. – Короче говоря, поэтому О’Ши меня на дух не переносит. Он думает, что я просто поигрался с Мирандой: год пытался залезь к ней в трусики, а потом, когда получил то, что хотел, бросил ее.

– И ты до сих пор не знаешь, что с Мирандой? Неужели ни разу не пытался связаться с ней?

– Не так давно я отправил ей запрос в друзья в Facebook, – признаюсь я. – Но она пока не добавила меня. На ее страничке написано, что она учится в университете Дьюка.

– Знаешь, наверное, неудивительно, что О’Ши так опекал ее, – задумчиво произносит Элли. – Ему, должно быть, было тяжело смотреть, как собственная дочь страдает от депрессии. А потом, когда ей вроде бы стало лучше, она срывается снова.

Может быть. Но я не собираюсь сочувствовать этому ублюдку, особенно когда он изо всех сил старается испортить мой последний год обучения в Брайаре.

– И теперь я стала лучше тебя понимать, – добавляет Элли.

– С чего это? – Мне не нравится ее внимательный, проникающий в самое сердце взгляд.

– Поэтому ты всегда такой откровенный в сексе, да? Хочешь убедиться, что ты и твоя пассия на одной волне?

– Я не собираюсь снова вводить кого бы то ни было в заблуждение, это точно. Или принимать их согласие за чистую монету. Мне плевать, что кому-то покажусь засранцем, но я никогда никому не вру о своих намерениях. И не встречаюсь с девственницами, – подумав, добавляю я. – Или с первокурсницами, потому что они тоже имеют склонность быть чересчур навязчивыми.

– Оказывается, в жизни Дина все-таки есть правила.

– Без этих правил не было бы жизни Дина.

– Ну, наверное. – Элли умолкает, но тут же произносит: – А с девственницами все не так уж просто. Любая может солгать об этом. Известно, что только из-за езды верхом рвется пятьдесят процентов девственных плев.

Я хохочу.

– Поверь мне, мой радар на девственниц работает без ошибок.

– Ах вот как? И как ты узнал, что я не девственница?

– Гаррет ночует у вас почти каждые выходные, и он не раз слышал вас с Шоном. Сказал мне, что ты любишь покричать.

Элли ахает.

– Он этого не говорил.

– Еще как говорил. Смирись, детка, ты и правда очень громко выражаешь свои эмоции. – Я смеюсь над ее изумленным выражением лица. – Это не так уж плохо. Мне нравится.

Я вспоминаю ее гортанные стоны, возгласы «о боже» с придыханием, и у меня сразу же встает.

– Мне очень нравится.

– Господи, мне так стыдно, – бормочет она, сильно покраснев.

– Эй, как по мне, так пусть уж лучше женщина будет громкой, а не тихой. Нет ничего хуже тихих оргазмов. Я как-то переспал с одной девушкой, так она во время всего процесса не издала ни звука. Серьезно, я не имел ни малейшего понятия, хорошо ей или нет, а потом, когда все закончилось, она повернулась ко мне и поблагодарила за несколько оргазмов.

Элли присвистывает.

– Врешь.

– Я никогда не вру.

– Ты… слушай, и правда. Я начинаю думать, что еще никогда не встречала настолько честных людей.

– Еще одно требование, чтобы жить жизнью Дина: говори, что думаешь, и думай, что говоришь.

– И делай, что хочешь?

– И делай, что хочешь, – эхом повторяю я.

– По-моему, мне очень нравится жить жизнью Дина.

«По-моему, мне очень нравишься ты», – чуть не брякаю я.

К счастью, мне удается промолчать, потому что… что за фигня? Мне нравится трахаться с ней. С Элли приятно общаться и классно трахаться – вот и все. Она и сама твердо убеждена, что у нас ни к чему не обязывающий роман, так что согласится со мной на все сто процентов.

Но через несколько часов, когда я останавливаю машину перед трехэтажным краснокирпичным особняком в Бруклин-Хайтс, Элли ошеломляет меня:

– Может, придешь завтра к нам на ужин?

Приглашение оказывается настораживающим и совершенно неожиданным.

И настораживающим.

Или я уже говорил это?

Паника, видимо, отражается и на моем лице, потому что Элли торопливо добавляет:

– Я не обижусь, если откажешься. Честно, говори «нет», если хочешь. Просто я представила, как ты будешь праздновать День благодарения в одиночестве, пока вся твоя семья уминает тропическую индейку на Сен-Бартелеми, и это была такая унылая, мрачная картина, что я решила предложить тебе поужинать с нами.

– Что… – я прочищаю горло, – что ты скажешь своему отцу?

Она пожимает плечами.

– Скажу, что ты мой приятель из университета и тебе больше некуда пойти. Не будет ничего такого, обещаю. Вы будете говорить о хоккее, я приготовлю ужин, посмотрим футбол, а потом с вероятностью в сорок процентов заработаем пищевое отравление. Старый добрый День благодарения в семье Хейзов.

Я усмехаюсь.

– Звучит здорово. – Я взвешиваю все «за» и «против». – Хорошо, я согласен. К которому часу мне быть?

– Можешь приехать к четырем, но, скорее всего, мы не сядем за стол до пяти.

Я киваю.

– Ладно, отлично. – Она печально улыбается. – А теперь помоги мне вытащить чемодан из багажника, а то я сломаю себе спину, если попробую поднять эту громадину сама.