Глава 4 «Чрезвычайное положение»

Дмитрий

Утро началось по плану.

Подъем в пять тридцать, зарядка, обливание холодной водой, завтрак в шесть пятнадцать. К восьми я уже прополол грядки с морковью, проверил помидоры, починил покосившийся столб у ворот и выпил вторую кружку кофе на крыльце.

Птицы, туман над прудом, тишина. Именно за этим я и приехал в деревню.

В десять тридцать из соседнего дома донеслась музыка.

Она проснулась раньше обычного. Это уже прогресс.

Налил третью кружку кофе и решил, что это просто фоновый шум. Фоновый шум — рабочая вводная, к нему можно приспособиться. В полевых условиях люди приспосабливаются к гораздо худшим условиям.

В одиннадцать музыка зазвучала громче.

В одиннадцать пятнадцать я вышел во двор и обнаружил, что Вероника устроила гусям полноценную фотосессию. Венки, штатив, колонка на крыльце. Антон сидел с венком на шее и смотрел в объектив с таким профессиональным достоинством, будто занимался этим всю сознательную жизнь.

Неделю назад я бы сказал, что это невозможно. Сейчас я просто принимаю это как данность.

— Вероника, гуси должны быть в загоне до двенадцати.

— Почему? — девушка оторвала взгляд от телефона.

— Потому что в огороде открыта грядка с клубникой.

— Антон клубнику не ест.

— Я видел, как Антон ел огурец, шпроты и венок. Версия про клубнику не выдерживает критики.

Она посмотрела на Антона. Антон смотрел в объектив, венок сидел криво.

— Он занят, — сказала она. — Он работает и ничего не съест, и его друзья тоже.

Друзья и сородичи Антона так не думали и косились на клубнику. Я вернулся к своим делам.

Стратегия «игнорировать и продолжать» в условиях ограниченной территории эффективна примерно до первого форс-мажора.

Форс-мажор случился в двенадцать сорок.

Услышал его раньше, чем увидел, — характерный многоголосый гогот, который отличается от обычного гусиного гогота так же, как учебная тревога отличается от боевой. Вышел из-за угла сарая и остановился.

Огород Раисы Захаровны выглядел так, будто по нему прошлась разведывательно-диверсионная группа. Шесть гусей методично обрабатывали грядку с клубникой — с флангов, по центру и в глубину.

Антон стоял у кустов с таким командирским видом, будто лично координировал операцию. Клубника была частично вытоптана, частично съедена. Морковная ботва примята. На помидорной грядке прямо по центру самого крупного куста красовался чей-то след размером с гусиную лапу.

Вероника стояла в пяти метрах и снимала.

— Это, — мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал, — называется «деревенское утро»?

— Я не знала, что они туда пойдут, — она опустила телефон.

— Грядка была открыта.

— Я не заметила.

— Я предупреждал про клубнику.

— Ты предупреждал про Антона. Это был не Антон, это была инициатива всего коллектива.

Антон в этот момент невозмутимо дожевал что-то зеленое и отошел к пруду.

Тридцать шесть кустов клубники. Из них повреждено не менее двадцати. Это два ведра урожая, из которого Раиса Захаровна планировала сварить варенье.

— Вероника!

— Дмитрий!

— Загони гусей.

— Уже поздно.

— Загони гусей в загон и запри на засов.

Как ни странно, Вероника послушалась. Антон шел последним и оглядывался с видом полководца, организованно отступающего. Я смотрел на огород. Потом на Веронику. Она смотрела на огород с выражением лица человека, которому неловко, но который не собирается первым произносить слово «извини».

— Я починю.

— Там нечего чинить. Надо пересадить.

— Значит, пересажу.

— Ты умеешь пересаживать клубнику?

Пауза.

— Научусь.

Она сказала это без иронии. Просто так — и все. Это было неожиданно.

Баба Клава явилась в час дня с пирогами и осведомленностью о случившемся, которую можно объяснить только тем, что в деревне звук гусиного гогота слышен дальше, чем кажется.

— Ай-яй-яй, — сказала она, осмотрев огород. — Ну ничего, бывает. Вот что, ребятки, почините забор в загоне, я видела еще вчера, что доска отошла. Вместе и почините, у меня есть гвозди, и доска в сенях лежала.

— Клавдия Петровна, я сам…

— Вместе, — повторила баба Клава с интонацией, не допускающей возражений. — Вероничка подержит, а то одному неудобно. Инструмент я принесла. А то эти бандиты могут выйти без спросу.

Инструмент она действительно принесла: молоток, гвозди и доску, которую она несла на плече с такой легкостью, что я на секунду усомнился в своих представлениях о физических возможностях семидесятилетних женщин.

Мы подошли к загону. Доска была длинная, я приставил ее к пролету, прикинул угол. Нужно было прижимать сверху и снизу одновременно, иначе поведет.

— Держи снизу, — сказал я Веронике.

Она взялась за дело, я встал рядом, потянулся к верхнему краю и понял, что для прижима нужно обхватить доску обеими руками, а Вероника стояла именно там, где должен был стоять я.

Это была чисто техническая задача. Пространственная проблема, не более того.

— Сдвинься чуть левее.

Она подвинулась, я встал вплотную, перехватил доску из ее рук и прижал к забору. Расстояние между нами сократилось до нуля. Сквозь футболку я чувствовал тепло ее плеча и запах, тот самый, который она приносила с собой на летнюю кухню, что-то легкое, летнее, немного цветочное.

Вероника замерла.

Я тоже не шевелился секунду, может, две. В правой руке был молоток, в левой гвоздь, доска прижата, все готово к работе.

Надо было забить гвоздь.

Гвоздь я забил. Потом второй. Отступил на шаг, на необходимое рабочее расстояние.

Вероника выпрямилась и посмотрела на доску, рассматривая ее как очень интересный объект, и рассматривала бы его еще долго, если бы было на что смотреть.

— Держит? — спросил.

— Держит, — ответила.

Баба Клава забрала инструменты с видом глубокого профессионального удовлетворения, попрощалась и ушла. Мы остались у забора.

— Про клубнику, — сказала Вероника.

— Не надо.

— Нет, надо. Я была невнимательна. Это моя зона ответственности.

«Зона ответственности». Она произнесла это выражение абсолютно серьезно, без тени иронии.

— Завтра вместе пересадим все, что можно.

— Ты меня научишь?

— Тут и учить нечему. Просто делай аккуратно.

— Это твой любимый принцип, да, капитан? Аккуратно и по плану.

— Это рабочий принцип.

— А спонтанно ты вообще умеешь?

Я посмотрел на девушку, на щеке у нее была небольшая царапина, наверное, ветка задела, когда она гоняла гусей. Она этого не замечала.

— У меня будет повод потренироваться.

Вероника коротко неожиданно засмеялась. Запрокинула голову, на секунду зажмурилась. Потом посмотрела на меня, а я не понял, как читать этот ее взгляд.

Пошел к себе, лег в двадцать два тридцать. Потолок был тот же, сверчки за окном те же, карпы в пруду те же.

У нее теплое плечо. Это не информация, это просто факт, зафиксированный рецепторами.

Она серьезно сказала: «Зона ответственности». Это тоже факт.

Она смеется, запрокинув голову. Это лишняя информация, которую незачем фиксировать.

Она меня не боится. Совсем. Ни моего тона, ни взгляда, ни молчания. Большинство людей реагируют хотя бы на что-то из этого.

Перевернулся на бок, завтра пересадка клубники, хотя перед этим еще нужно проконсультироваться с Раисой Захаровной. Полив по расписанию, потом проверка кровли над сараем, это был пункт седьмой в списке.

Все под контролем.

За окном в соседнем доме горел свет.

Она тоже не спала.

Это не имело значения. Я закрыл глаза и приказал себе спать. Организм выполнил приказ в двадцать три ноль-ноль. На тридцать минут позже обычного.

Это странно.