Глава 8 «Ведро холодной воды и другие методы самоконтроля»

Дмитрий

Услышал Веронику раньше, чем она вышла на крыльцо.

Голос у нее был хорошо поставленный, не громкий, не истеричный, а именно такой, что слышен четко и до конца.

Я подвязывал помидоры и старался смотреть на грядку, а не в сторону крыльца. Это удавалось примерно до того момента, пока она не сошла со ступенек и не пошла по участку.

Пижамные шорты. Майка с надписью «Weekend Mode». Босые ноги в траве.

Это была неподходящая одежда для прогулки по участку в присутствии соседей. Это я зафиксировал как объективный факт, не имеющий личной окраски.

Растрепанные светлые волосы блестели на утреннем солнце так, что на них было неудобно смотреть. Именно неудобно, а не приятно, я себе это сказал четко. Майка была тонкая, светлая, и, когда она повернулась боком, утреннее солнце сделало то, чего я не просил его делать.

Я увидел все.

Небольшая грудь с четким контуром под тканью, твердые горошины сосков. Длинные ноги. А когда она наклонилась поднять упавшую ветку, сползшие шорты открыли маленькую темную родинку на левой ягодице, совсем внизу, почти у края ткани.

Стоп. Стоп, капитан Буров.

Переключил взгляд на помидорный куст. Куст был зеленым, здоровым и совершенно неинтересным. Тем не менее я смотрел на него с таким вниманием, как будто он содержал важную государственную тайну.

Ты смотришь на соседку как на объект. Это недопустимо. Это неуважение. Это…

Это было непроизвольно, вот в чем проблема. Я не принимал решения смотреть. Взгляд пошел сам, и остановить его удалось только с третьей попытки.

За тридцать лет жизни, из которых последние десять была армия, я выработал контроль над собственными реакциями до уровня, который сам считал абсолютным. Тело не должно опережать голову. Это базовое.

Тело опередило голову.

Я это обнаружил, когда она уже стояла и говорила в телефон что-то про Алину и коленки. Пришлось развернуть корпус к грядке под предлогом более тщательного осмотра нижних листьев.

Нижние листья помидоров тебя никогда так не интересовали.

Потом она отключила звонок, подняла взгляд, и наши глаза встретились. Она посмотрела с таким выражением лица, словно примерно понимала, что я слышал, и ей было на это наплевать.

Потом приложила руку к голове в коротком четком салюте — точном, почти военном — и ушла в дом. Я подождал, пока за ней закроется дверь.

Потом пошел к себе, нашел ведро, набрал воды из колодца и вылил на голову.

Холодная вода в июле — это четырнадцать градусов из глубины. Работает безотказно. Я стоял, стекал и думал о том, что у меня есть список задач на семь пунктов, что отпуск заканчивается, что я уеду, и она уедет, и деревня Комарово останется деревней Комарово без каких-либо последствий для обоих.

Это рациональный план.

Она сказала «первым мужчиной». Это значит — еще не было? Это значит — тот тип в телефоне был первым кандидатом, и она не позволила, потому что он оказался недостаточно своим?

Это не моя информация. Это случайно услышанный разговор.

Но почему-то мысль о том, что кто-то другой мог оказаться «достаточно своим» — мне не понравилась. Конкретно и ощутимо не понравилась.

Вытерся, переоделся и вернулся к помидорам. Баба Клава пришла в половине первого.

Зашла на участок Раисы Захаровны со стороны огорода, что означало, что она уже успела там побывать и провести разведку. В руках у нее была сковородка, накрытая полотенцем.

— Дима! — она окликнула меня еще от калитки. — Ты обедал?

— Нет еще.

— Вот и я думаю, что они там оба голодные сидят, а питаться надо, — она кивнула в сторону дома. — У меня картошка и котлеты. Зови Веронику, идите в летнюю кухню.

Снова летняя кухня? Снова крючок снаружи?

— Клавдия Петровна, не нужно беспокоиться… я умею готовить.

— Уже несу, — сказала женщина и прошла мимо.

Вероника согласилась на обед без лишних слов. Пришла в том же: шорты, майка, волосы убраны в хвост, но несколько прядей все равно выбились и лежали как хотели. Я смотрел на стол.

На стол. Исключительно на стол. Скатерть была с очень интересным узором.

Баба Клава поставила картошку на середину стола, разложила приборы. Вероника посмотрела на мои волосы.

— Ты мокрый.

— Облился водой. Жарко.

Посмотрела на меня с тем прищуром, который означал «я тебе не верю, но оставлю это при себе». Потом взяла вилку.

— Слышал?

— Краем уха.

— Громко ругалась?

— Достаточно четко.

Девушка спокойно кивнула, без смущения, без желания объясняться. Это было ее манерой: делать, что делает, и не извиняться за это.

Баба Клава села рядом и тут же заговорила в свой любимой манере ограниченности.

— Вы про праздник знаете? Завтра день деревни у нас. Каждый год, традиция, Комарово уже лет пятьдесят отмечает. Столы на улице, конкурсы, Петька мед выставляет, хотя в прошлом году продал Зинин самогон под видом медовухи и никому не сказал. Никитич потом два дня лежал и говорил, что умирает. Я ему говорю — не умираешь, а маешься, это разные вещи, но он все равно завещание написал. На меня написал! Я говорю: да зачем мне твое завещание, у тебя там один забор дырявый и самовар без крышки.

Вероника засмеялась, запрокинув голову.

Вот так она смеется. Я уже знал, что так — и все равно каждый раз это было как что-то новое.

— А в этом году что будет? — спросила она. — Какой креатив?

— В этом году Петька обещал настоящую медовуху, — сказала баба Клава с интонацией человека, который в это не верит. — Конкурсы будут, пляски, Зина опять будет петь, у нее голос как у молодой, только громче. В прошлом году она так пела, что у Никитичева соседа стекло дало трещину, но он человек культурный, промолчал. А еще конкурсы, я вас обоих записала, не благодарите.

Я поднял взгляд.

— В какой конкурс?

— Там разные. Узнаете завтра, — она сказала это с таким видом, что дальнейшие вопросы были бессмысленны.

Вероника смотрела на меня. Я смотрел на нее. В тесной летней кухне было жарко, пахло картошкой и котлетами, за окном Антон деловито шел куда-то по своим делам.

— Боишься? — спросила Вероника.

— Нет.

— Правильно, — она откусила кусок котлеты прямо с вилки. — Бояться надо только меня.

Это была шутка. Я это понимал. Проблема была в том, что это была правда.