Глава 7

Абсолютно все сказали, что видели красное яблоко у меня в руке. Описывали цвет, размер, форму, аромат. Обыскали всю спальню в поисках огрызка. Меня спасло только то, что целых яблок нам никогда не давали, только в начинке для пирогов. Корнелию унесли в лечебницу, где сестра Поликсена пользовала больных. Ни жженое перо, ни нюхательные соли результата не дали. Даже прижигание пятки полынной палочкой! Даже уколы шилом! Девчонки меня сторонились. Монахини шептались о рыжей ведьме. Пансионерки плакали и просились домой. Мать Лаура задумалась. Посоветовалась с духовником. Я рассказала им сказку. Духовник гневно затряс бородой и сказал, что взрослым дурищам надо читать жития святых на ночь, а не развлекать себя детскими побасенками. Я горько вздохнула. Да уж, истории, как колесовали или четвертовали очередного мученика, на ночь куда как душевнее звучат. Крепкому сну способствуют. – Если Корнелия не проснется, придется вызывать магистра, – нервно ломая пальцы, сказала аббатиса. – Какое ужасное происшествие! – Корнелия очень впечатлительная девушка, нервная. Она же лунатик, – задумчиво сказала я. На меня уставились три пары глаз. Духовника, настоятельницы и лекарки. – Если она уснула от воображаемого яблока, то может ожить от поцелуя воображаемого принца! – Да где ж мы принца-то возьмем! – всплеснула руками Поликсена. – Просперо! – воскликнула настоятельница. – Еще чего удумали! – завопил духовник и стукнул посохом. – Не дозволяю! – Помыть его, – лекарка поглядела из окна в сад, где стриг куст глухонемой сын садовника. Так-то он конюх, но еще и отцу помогал. – Побрить, надушить, приодеть, – продолжила настоятельница с воодушевлением. – Не надо нам тут магистра. Низложит он меня. – Разврат! Поношение святых стен! Бесстыдство! Запрещаю! – раскипятился духовник. – Да в чем же бесстыдство вы видите, патер Фернан? – разгневалась мать Лаура. – А ты, Лотта, делай, как там оно положено. По сказке. Сейчас прикажу садовнику отвести сына в мыльню. Настоятельница и духовник, споря и ругаясь, вышли из лекарского крыла. Поликсена уперла руки в боки и уставилась на меня. – Ну? Что делать, сказочница? – А давайте, мы ее в беседку перенесем в сад? Типа в лес? Поликсена позвала двух крепких трудниц, мы перенесли Корнелию в беседку. Устроили на скамейке, покрытой ковром. Сплели венок из роз. – Чисто святая Секлетея, – вздохнула одна из трудниц. Вторая на меня злобно зыркнула и сделала обережный знак. Злая, как шершень, мать Нисимина привела послушниц. Они боязливо держались кучкой и цеплялись друг за друга. – Так, девушки, – я вышла вперед. – Корнелия поверила в то, что я рассказывала и уснула. Так? Теперь мы продолжаем сказку и рыдаем возле ее тела. – Зачем? – пискнула Алосия. – Затем, что мы гномы. И не уберегли принцессу от зла, – мрачно пояснила я. – Долго рыдать? – поинтересовалась практичная Тереса. – Обед скоро. На нее тут же зашикали. Нашла время о своем желудке думать! Мы собрались кружком у ложа Корнелии и начали рыдать. Кое-кого разобрало, полились совершено натуральные слезы. Корнелию жалко было. – Корнелия, на кого ты нас покинула! – громко взвыла Ольза. Корнелия слегка поморщилась во сне. – Она нас слышит. Продолжаем, девочки! – скомандовала я. Сестра Поликсена, стоящая у изголовья больной, закатила глаза. – Где же принц? Только поцелуй любви сможет оживить тебя! – завопила я, ломая руки, заметив приближающуюся группу. Старичок садовник и настоятельница вели за руки ничего не понимающего Просперо. Парня вымыли, причесали вечно всклокоченную голову, побрили, переодели в шелковую рубашку и кожаный колет. Наверное, кто-то из паломников позабыл. – Кто бы мог подумать! – тихо фыркнула Поликсена, но посмотрела она на рослого конюха явно заинтересованно. Парень оказался красив, как Давид Микеланджело. Ровный нос, большие глаза, буйные кудри. Его завели в беседку и послушницы взвыли с новыми силами. Хорошо, что он был глухонемой. Здоровый бы убежал куда подальше от такого кошачьего концерта. – О, вот принц! Он нашел тебя! Он разыскал свою принцессу! – Наконец-то! Какое счастье! А мы так ждали! – и даже восторженное: – Какой красавчик! – понеслось вразнобой. Я показала кулак. Послушницы замолкли. Настоятельница мягко нажала на его плечи, парень встал на колени у лавки с лежащей Корнелией и непонимающе огляделся. – Ничего не выйдет, – прошептала Поликсена. – Он же девственник! – Гномы, на выход, – скомандовала я. – Нечего смущать человека! – Нам же интересно! – возмутилась Ольза, но ее подтолкнула засмущавшаяся Тереса. – Можете спрятаться там, за розовыми кустами! – милостиво разрешила я. – Принц нашел свою возлюбленную, но нашел ее недвижимой и застывшей в волшебном сне. Он захотел проститься с ней и сорвать с ее губ последний поцелуй. Просперо стоял на коленях и вид у него был откровенно дурацкий. Я вложила руку Корнелии ему в ладонь. Парень испуганно вздрогнул. – На нее смотри, балбес, – прошипела настоятельница. – Принц юный, красивый, наделенный всеми достоинствами и красотой молодого бога, склонился над принцессой, – вещала я. Проперо испуганно вращал глазами. Голубыми, с длинными пушистыми ресницами. – Целуй ее! – Целуй! – приказала настоятельница. Девчонки даже перестали притворяться, что прячутся, и высунулись из розового куста. С монастырской галереи гроздьями свисали любопытствующие монашки. Поликсена смачно поцеловала свое запястье и показала на Корнелию. Просперо заморгал, но кажется, понял, что от него требуется, потому что покраснел и смутился. – Ты же все слышишь и понимаешь, целуй ее! – я подтолкнула его в затылок. Просперо стал наклоняться. Все замерли. Пухлые губы парня прикоснулись к губам Корнелии. Ресницы послушницы затрепетали, на лице появился румянец, она вздохнула и открыла глаза. Моргнула непонимающе и оттолкнула парня. – Охальник! – взвизгнула Корнелия. – Ай! За что? – воскликнул парень, падая навзничь. Сестра Поликсена издала невнятный звук и стукнулась лбом о столб беседки. Мать Лаура творила обережные знаки и шептала молитву. – Сыночек… сынок, – выдавил садовник и всхлипнул. Затем старик рухнул на колени и восхищенно посмотрел на меня. – Святая! Она святая! – Только этого нам не хватало, – мать Лаура моментально пришла в себя. – Отец! – воскликнул Просперо, поднимаясь с пола беседки. Испуганно ойкнул и коснулся губ рукой. – Мамочка, – прошептала я, закрывая лицо ладонями. Что я натворила! – Корнелия, поздравляю с пробуждением! – вступила мать Лаура и начала руководить. – Марш в дортуар! Просперо, поздравляю с исцелением! Матис, веди сына в лечебницу, его надо обследовать. Сестра Поликсена, осмотрите его, составьте заключение. – О да, немедленно займусь, – сестра Поликсена явственно облизнулась, вцепляясь в рукав парня. С другой стороны к нему припал садовник, утирающий слезы счастья. – А одежду мне оставят? – спросил Просперо, погладив рубашку на груди. – Оставят, – кивнула мать Лаура и прошлась по парню оценивающим взглядом, отчего он покраснел, как маков цвет. – Вы, прикидывающиеся розами, проводите Корнелию в дортуар! Корнелию окружили послушницы, ее трогали, пихали, обнимали. – А больные зубы заговариваете? – вдруг раздался рядом голос плотной трудницы. – Все вон из сада! А ты в мой кабинет, живо! – приказала мне матушка аббатиса и величаво развернулась, как пятидесятипушечный фрегат. Галерея и сад моментально опустели. Вот это я понимаю, магия! Медленно, нога за ногу, поплелась на ковер. В кабинете начальницы уже сидел духовник и злобно буравил меня выцветшими глазами. – Я непременно напишу в консисторию, какое вы тут устроили безобразие. – Какое безобразие? Сценки из Писания можно и должно представлять на публике, воскрешение святой Евлалии вышло как нельзя лучше, – невозмутимо отозвалась мать Лаура. – Мы репетировали, патер Фернан. – Ре… вы ре… репетировали? Из Писания? – задохнулся от возмущения патер Фернан. – Вы не может руководить монастырем, раз допускаете такое… такое… – Сценическое действие, – подсказала я. – Вы! – патер грохнул об пол посохом. – Эта девица нуждается в порке и карцере! – А я вот думаю, сообщать ли о чуде, произошедшем на наших глазах. Вашими молитвами исцелился сын садовника. – Мать Лаура соединила кончики пальцев и посмотрела на патера. Тот пошел красными пятнами. – В вашем возрасте очень прилично прослыть святым, не так ли? Пора уже. – Но я не исцелял, – возразил патер. – Я был против вашей затеи! – Добрая слава монастырю, вам почет и уважение, новые подношения, и роскошные похороны. Мраморный склеп, – улыбнулась мать Лаура. – чудотворные мощи. Или хотите, чтоб магистр вас выгнал, как собаку, на старости лет? Патер Фернан закашлялся. – Что мы скажем магистру, еще есть время подумать. Он все равно приедет, такое внутри стен не удержать, – вздохнула мать Лаура. – Идите, отче, мне надо поговорить с послушницей. – С ослушницей, – ехидно поправил патер Фернан. – Бесстыдницей и негодяйкой! – С талантливой девочкой, способной принести монастырю огромную пользу, – надавила голосом мать Лаура. – И если я услышу хоть одно плохое слово в ее сторону… кажется, нам нужен новый духовник, покрепче и помоложе. Наш, к сожалению, уже не способен в силу возраста нести тяжкое бремя успокоения душ такого количества насельниц. – Чего это не могу? – Сварливо возразил патер Фернан. – Все я могу! Настоятельница ласково улыбнулась и посмотрела на дверь. Патер намек понял и вышел, стуча посохом. – Теперь с тобой разберемся, – устало сказала мать аббатиса. – Делать из тебя святую или погодить? – Не надо! – я прижала руки к груди, напуганная перспективой. Да они же меня не слезут, заберут в столицу и заставят пользовать больных с утра до вечера, и охранять будут, как сокровище! А если у меня не получится, и они убедятся в моей бесполезности, так сожгут, как ведьму. – Вот и я думаю, не надо. Ты можешь такое, что и сам магистр не может. Генерал ордена такое не сможет. – Магистр – маг? – поразилась я. – То есть ведьмы – зло, когда не служат храму? А если служат, то все нормально? И сами храмовники… – Сила у тебя есть. Пока вижу силу убеждения. Когда ты говорила, мне на минуту показалось, что вместо конюха действительно стоит прекрасный принц, – усмехнулась мать Лаура. – Ой! – Не удивительно, что крайне внушаемая, чувствительная девушка вовлеклась в то, что ты рассказывала. – Настоятельница встала, прошла к резному поставцу и налила себе рюмку явно алкогольного напитка. Я с завистью вздохнула. Тут без поллитры не обойтись. Только тело Лотты непривычное, а так бы я с удовольствием пропустила стаканчик. Пару стаканчиков. – Но Просперо не мог слышать, что ты говорила. Каким образом ты на него воздействовала? – Н-не знаю. Со мной такое первый раз. Честное слово! Я никогда! Мать Лаура достала круглый серебряный артефакт из стола. – Положи на него руку, Лотта. Не бойся. Я положила слегка трясущуюся руку сверху холодного кругляша. Красный кружочек на краю диска не сдвинулся. – Слава Секлетее, – мать Лаура с облечением выдохнула. – Дара нет. Магистр тоже будет тебя проверять, и теперь нам нечего бояться. – Нам? – Конечно, – она снова усмехнулась. – Чего стоит настоятельница, просмотревшая ведьму? Меня заточат, тебя сожгут. – Я не понимаю, сила есть, а дара нет? – Что ты вообще знаешь о магии? – Почти ничего. Что патер Цецилий в Ринге говорил, то и знаю. Маги зло, ведьмы зло. Настоятельница побарабанила пальцами по столешнице. – Сделаем так. Поступишь к Поликсене под начало. Мать Нисимина жаловалась, что ты ни к чему не пригодна. Попробуешь лечить больных. – Мать Лаура, я же не умею лечить! Корнелия просто очень внушаемая, вот и получилось, а у Просперо не было органических поражений, чистая психосоматика… – торопливо захлопнула рот. Поздно! Настоятельница наклонилась над столом. – И откуда слабоумная дурочка из захолустного Ринга знает такие слова? – Тетка говорила, все болезни от нервов! Только срамные болезни от любви! – пошла я ва-банк. – То есть, все от души! Если поправить в ней, то тело исцелится! Я книжки брала у патера Цецилия, там много было про душевные и нервные болезни, внушенные и наведенные. Слово лечит, им и убить можно. – В твоих речах есть смысл, – кивнула мать Лаура. – Но лечить души умеют очень немногие. Попробуешь. Ступай к Поликсене завтра же с утра. – Да, матушка, – ну, а что еще можно было ответить? Не мне спорить с настоятельницей, да и отказ не предусматривался.