22

Прошло несколько дней.

Стеша получила своё наказание. Теперь она сидела в кухне, ей больше не было позволено входить в дом. Среди слуг остались Настя да Дмитрий. Хозяева не избалованы, и им вполне хватало такого количества людей. Только для уборки дома с посёлка крепостных приходила подмога.

Виктор старался проводить больше времени с женой в попытках завоевать её доверие. Мужчина, и вправду, начал с чистого листа. Елена не чувствовала больше давления, и общество барона уже не казалось ей настолько тяжёлым и невыносимым. Но девушка по-прежнему ещё не готова открыть своего сердца влюблённому мужчине, который больше никого не видел вокруг.

Альберт переживал, прекрасно видя безответную любовь сына к жене. Старик считал, что время однажды рано или поздно всё расставит по своим местам. Любовь бывает разная и часто приходит много позже вместе с опытом, пережитыми событиями. Когда-нибудь Елена оценит всё то, что Виктор уже сделал и сделает для неё. А если у них появятся дети — сердце женщины смягчится окончательно. Старый барон всегда верил в лучшее.

***

Елена.

Перед ужином ещё есть время, я успею навестить свою Свободу. Только приехала от матери. Из-за сильного ветра ездила в карете, а не как обычно верхом. Я навещала свою лошадку по несколько раз на дню — мне доставляло удовольствие смотреть в её большие влажные глаза, гладить бархатный нос и чувствовать тепло. Я говорила с ней, будто она всё понимает. И я уверена — она понимает. Она чувствует мою любовь, и это взаимно.

Накинув лёгкий плащ, направилась в конюшню в приятном предвкушении. Когда вошла внутрь — сердце сжалось от тревоги. Что-то здесь неладное. Не могу понять. Лишь много позже я поняла, что меня тогда смутило — резкий запах крови. Тяжелый металлический привкус появился во рту, и я, нервно сглотнув, двинулась дальше.

Я ещё не дошла до стойла, как увидела то, что скрутило внутренности и заставило сердце провалиться куда-то вниз.

Моя Свобода лежала на полу. Стойло было открыто. Лошадь лежала очень странно, и лишь подойдя ближе в тусклом свете разглядела то, что окатило меня ледяной водой — Свобода лежала в луже крови. Кровь была слишком густая и уже подёрнулась плёнкой. Из её живота торчал кинжал…

Из груди вырвался крик. Долгий и пронзительный. Кто? За что? Затем горло стянуло и начало давить рыданиями, я больше не смогла выдавить из себя ни звука.

Присела рядом с ней и коснулась рукой — холодная, не дышит. Моя девочка умерла. Не обращая внимание, что вся пачкаюсь в крови, я прикрыла глаза лошади и погладила её бархатный нос. В последний раз. Слёзы безостановочно лили из глаз, а с губ срывался тихий вой.

— Господи, что тут произошло? — услышала я голос Иллариона. Он прибежал на мой крик.

Я сидела на коленях, вся перепачканная кровью, и гладила тело лошади с воткнутым в неё кинжалом. Моим кинжалом. Тем самым, который однажды отнял у меня Виктор. Подняла заплаканные безумные глаза на конюха:

— Кто? — только и смогла выдавить я.

Оценив ситуацию, и что лошади уже нельзя помочь, он принялся подымать меня за руки.

— Хозяйка, вставайте! Не нужно сидеть на холодном полу. Вставайте же.

— Нет, — рыкнула на него. — Не трогай меня. Я останусь здесь. С ней. Уходи!

Илларион продолжал стоять, переминаясь с ноги на ногу, не зная как поступить.

— Уходи, — повторила я уже более истерично. — Вон!

Конюх выскочил из конюшни и кинулся в дом. Залетел, как подстреленный. На счастье, уже домой вернулись Виктор и Альберт, и Илларион кинулся прямиком к молодому барону:

— Барин, — запыхавшийся мужчина сыпал словами. — Там в конюшне… Елена… Она плачет.

— Плачет? Почему? — нахмурил брови он, накидывая на ходу обратно своё пальто. Барон направился в конюшню. — Что произошло?

— Свободу её того… — замялся мужик, еле поспевавший за молодым и резвым мужчиной.

— Чего того? — грозно спросил Виктор.

— Убил кто-то… Вот нехристь… Животное кинжалом заколол как поганец последний.

Барон лишь рыкнул и ускорил шаг.

***

Виктор.

Влетел в конюшню и тут же учуял запах крови. Почти бегом достиг стойла Свободы и резко остановился. Мою душу пронзила боль. За неё. Ту, кого любил. Я не узнавал эту сильную женщину. Будто на себе ощущал её страдание.

Елена так и сидела на полу на коленях перед поверженной лошадью. Руками в крови она гладила остывший нос животного и шептала ей, будто та могла её услышать:

— Маленькая моя… Кто же так… Я с тобой. Не бойся.

Я опустился рядом с Еленой, обняв её за плечи:

— Лена… Идём в дом, ты простынешь, — попытался поднять её на ноги.

— Нет! — отпихнула она меня. — Я никуда не пойду… — и снова заплакала.

Я настырно поднял её, не щадя раненой руки, и повернул к себе.

— Ей уже не помочь. Слышишь меня? Её больше нет. Нашего друга нет, — Елена мотала головой, молча глотала слёзы. — Мы похороним её, как хоронят друзей. Завтра. Илларион всё подготовит. Да?

— Да, — прошелестела Елена бесцветным голосом и остановила взгляд, полный горя, на мне.

— Илларион за ней присмотрит. Да, Илларион?

— Кончено, барин, — откликнулся притихший сзади мужчина.

— Видишь? Она не одна, Илларион её не бросит. А мы пойдем в дом. Хорошо? Тебе нужно согреться.

— Узнай — кто, — твёрдо обратилась она ко мне.

— Я узнаю. Обещаю тебе.

Девушка молча кивнула, и я повёл её в дом. Елена неловко переставляла затёкшие от сидения ноги, то и дело спотыкаясь. Если бы не удерживал её, она обязательно бы упала в грязь.

Все перемазанные кровью вошли в дом. Слуги выглядывали в окна, пытаясь понять, что же произошло, и тут же забегали, когда хозяева переступили порог.

— Бог мой, Елена! — вскочил с кресла Альберт, хватаясь за сердце.

— С ней всё нормально. Успокойся, пап, — я повернулся к Насте. — Веди её наверх, в ванну горячую, отмой хорошенько. Ни на шаг не отходить.

— Но вы все в крови! — воскликнул перепуганный старик, которому Дмитрий уже нёс сердечные капли.

Я молчал, пока Настя не увела Елену, которая механически шла за ней.

— Это кровь лошади, — ответил отцу, когда девушку увели. Женщины заахали. — Свободу Елены закололи кинжалом. И я найду того, кто это сделал. Ведь эта тварь среди нас.

Я направился на второй этаж, чтобы привести себя в порядок — тоже был весь испачкан. Принял ванну и переоделся, после чего сразу же пошёл к Елене, попросив принести ужин и чай к ней в спальню.

***

Распахнул дверь и вошёл. Елена сидела на кровати, переодетая в чистое домашнее платье. Кровь исчезла с её рук и лица, волосы чисто вымыты. Настя сидела на коленях возле неё, держа за руку хозяйку, и пыталась её разговорить. Но она упорно молчала, глядя в одну точку.

Увидев меня, служанка встала и опустила голову. На столе уже были расставлены тарелки и чай, к которым Елена и не собиралась подходить.

— Оставь нас, — сказал Насте, и она тихо вышла, прикрыв двери.

Я сел рядом с женой. Лицо её осунулось и было ужасно бледным. По щекам так и продолжали срываться слёзы. За всё время нашей совместной жизни я не видел, чтобы она плакала. Сердце щемило от этой картины. Она оплакивала не лошадь, а друга. Она слишком много для неё значила.

— Нужно поесть.

Молча потрясла головой.

— Хотя бы чая выпей, — налил в чашку тёплого, но не обжигающего напитка, и протянул ей.

Снова молча отказалась.

— Ты замёрзла. Давай, немного, — поднёс ближе к губам, так, чтобы она могла отпить.

Елена сделала несколько глотков и отвернулась. Ей ничего не идёт в горло, и я могу её понять. Вздохнул и вернул чашку на стол. Присел рядом, взяв её руки в свои.

— Я… знаю, что ты чувствуешь. Я тебя ощущаю, — сказал ей.

Она подняла глаза на меня. Секунда — и она бросилась ко мне на руки. Сама залезла на колени, уткнулась носом в грудь и зарыдала. Горько, тяжко. Как маленький ребёнок. Не передать словами, как меня прошибало её горе. Оно стало общим. Я обнимал её, баюкая как малышку, гладил по волосам, по спине. Если бы я только мог забрать всю её боль себе — не задумываясь бы это сделал. Но я не могу. Я лишь молча делю с ней горе пополам, и очень надеюсь, что она это ощущает, и поэтому тянется сейчас ко мне, ища защиты и утешения.

Постепенно она затихла в моих руках и уснула, прямо так, на моих коленях. Я любовался её успокоившимся на время сна лицом. Ещё немного дал себе насладиться ощущением её тепла на моих руках и осторожно переложил Елену на подушки. Укрыл одеялом. Не удержался и провёл по сухим губам пальцами. Она распахнула сонные глаза и схватила мою руку. Я подумал, что она сейчас меня выгонит, но она тихо произнесла:

— Не уходи. Не оставляй меня одну…

Меня разрывало от нежности к ней — настолько она была трогательная, беззащитная. Слабая. Я бы многое отдал, чтобы услышать эти слова от неё в более спокойные времена. Не говоря ни слова прилёг с ней рядом. Елена подползла ближе, свернулась комочком и уткнулась мне в бок, а через время снова успокоилась и засопела. Я смотрел и смотрел на неё, пока мои глаза тоже не закрылись.