Глава 24

Леван

Нет, я не зверь, я не сорвусь и не растерзаю в прямом смысле этого слова. Просто дико голодный по ней. Всегда! Но сейчас особенно. Когда алкоголь отключил тормоза и эмоции наразрыв. Она не уходит. Я даю ей шанс, но она не уходит. Зря ты мне доверяешь, моя королева, я сам себе сейчас не доверяю, но тормозить и выгонять тебя больше не могу.

Отрываю ее руки от себя.

— Иди к окну, — в голосе приказ, на просьбы не способен. И она послушно идет. Эти чёртовы шпильки, чулки, делающие ее ноги длиннее, сводят с ума. Я, сука, сам себе иногда завидую. Женщина вроде моя – бери, делай, что хочешь, но она не моя. — Спиной ко мне, руки на стекло.

Свет погашен, мы высоко, нас никто не увидит, но ощущение чего-то публичного, запредельного, должно будоражить. Я нетрезв, но эта женщина еще больше кружит голову. Яна медлит, но все же исполняет.

— Какая же ты… — стискиваю челюсть, не договаривая. Потому что она шикарная, сексуальная, умопомрачительная, но я слишком часто рассыпаюсь в комплиментах и признаниях, которые ей не нужны. Отставляю бутылку подальше, алкоголь мне теперь незачем, у меня тут наркотик похлеще.

Встаю, подхожу к Яне, веду руками по телу, чувствуя ее дрожь. Наклоняюсь, вдыхаю ее запах на шее, одновременно сжимая бедра.

— Знаешь, о чем постоянно думаю? — спрашиваю хриплым, пьяным шепотом.

— Нет, — выдыхает она.

— Двадцать четыре на семь я думаю только о тебе. Рад бы переключится, но, сука, не могу! — кусаю ее за мочку уха. — Ты так сильно въелась в меня, что я отравился, — выходит агрессивно, словно я предъявляю. — Раздвинь ноги! — скольжу рукой между ее ног, накрываю плоть, провожу пальцами между складочек. Мне на хрен сейчас не нужны прелюдии, но я еще пытаюсь держать себя в руках. Резко проскальзываю двумя пальцами в нее, и Яна шумно выдыхает. Замираю, покусывая нежную кожу на ее шее. Сам хрипло рычу от ощущения ее горячей тесной плоти. Двигаю пальцами внутри нее, поглаживаю, выскальзываю, задеваю клитор, растираю и снова внутрь, имитируя толчки, растягивая. Другой рукой накрываю грудь, сжимаю, потираю ладонью соски, ощущая, как по ее коже разбегаются мурашки. Это все, на что я способен. Это все, что могу дать ей, а дальше – только себе, чтобы удовлетворить свои животные инстинкты. Член болезненно ноет, пульсируя от желания ворваться в нее.

Отстраняюсь, быстро расстегиваю ремень, ширинку, спускаю брюки вместе с боксерами, обхватываю ее бедра, дергаю на себя и резко вхожу одним мощным толчком.

— Да! — втягиваю воздух, вскрикивая одновременно с Яной. Не притормаживаю, как раньше, не даю ей привыкнуть. Начинаю двигаться, ускоряясь с каждым толчком. Я предупреждал, что не смогу быть нежным, и получил от нее согласие.

Наматываю ее волосы на ладонь и вжимаю в стекло, продолжая вколачиваться, не сбиваюсь с ритма, слыша, как ее стоны становятся сильнее, как хватает воздух, как вскрикивает от каждого грубого, глубокого толчка.

Меня нет. Я растворяюсь в этой женщине. Безумие. Это чистое безумие. И таким безумным делает меня именно она. Но мне мало, мне ничтожно этого мало. Мое тело вышло из-под контроля. Я горю изнутри в пепел.

Тяну ее за волосы на себя, перехватываю ладонью шею, задыхаясь от дикого темпа. Комнату наполняют звуки наших мокрых тел. Сминаю пальцами ее кричащие губы, проталкиваю в ее рот пальцы, которые она тут же всасывая, кусает, вынуждая меня рычать и трахать ее еще безжалостнее. И меня сносит на хрен в другую реальность.

Яна уже не кричит, скулит, задыхаясь. Ее ноги дрожат, подкашиваются, но я перехватываю ее под грудью, не позволяя упасть. Чувствую, как сокращается, стискивая член, начиная содрогаться, выгибаясь в моих руках, хватаясь за мою руку на ее шее, расцарапывая ее в кровь. Да! Как же сладко она кончает. Сладко и больно.

Кончает, утаскивая меня за собой. Содрогаюсь вместе с ней в экстазе адского наслаждения.

И вот мы замираем возле окна, пытаясь отдышаться и прийти в себя. Не выпускаю, не выхожу из нее, еще чувствуя последние судороги ее наслаждения.

Прихожу в себя и уже нежно вожу губами по ее виску, чувствуя, как трещит пульс.

— Прости, — выдыхаю ей в ухо. — Я не мог сейчас иначе…

— Все хорошо, не извиняйся. Это было… — усмехается, еще задыхаясь.

— Это было? — хочу ее определений моей агонии.

— Ммм, — не отвечает.

Уже аккуратно выхожу из нее, натягиваю штаны, разворачиваю Яну, тяну к креслу, падаю в него, усаживая ее сверху, лицом к лицу. Снимаю с нее туфли, откидывая их на пол, прижимаю ее ноги к своим бедрам.

— И, это было?

— Это было… — выдыхает. — Очень… — прячет лицо у меня на шее, обжигая свои дыханием.

— Слишком? Много? — зарываюсь в ее волосы, перебирая пряди. Я до сих пор пьян, но уже не агрессивен, все выплеснуто в секс.

— Определено, да, — снова усмехается в мою шею. И мне уже не нужно никаких ответов, понимаю, что не сделал ничего непоправимого. — Но это было… Мне кажется, я на минуту потеряла сознание.

Снова тяну ее за волосы, но уже аккуратно, притягивая к губам. Целую, нежно лаская губы, всасывая, кайфуя от того, что она отвечает и ласкает мои губы в ответ. Такая чувственная сейчас, ласковая, горячая.

— Ты пришла ко мне, потому что я так хотел, или?.. — спрашиваю в губы, слегка их прикусывая.

— Потому что так хотела я, потому что тебе было так надо.

— Мне было надо – да.

Отпускаю ее, укладывая себе на плечо, и вывожу пальцами узоры на ее спине.

— Я не единственный ребенок в семье, у меня был сестренка, — неожиданно для себя говорю ей. Не знаю зачем. Точно не в тему. Я пьян, меня несет от близости с ней, и я говорю. — Ей было всего шестнадцать, она занималась танцами, спешила на репетицию, села в такси. Дорога мокрая, водитель не справился с управлением, машину занесло. Авария. Не выжил никто… — выдыхаю. Нет я не хочу, чтобы Яна меня пожалела или посочувствовала. Цель моих откровений другая.

— Мне очень жаль, — сглатывает она.

— Я это все к тому… Вот тогда мне было как никогда хреново и больно. Хотелось рвать всех, убивать и мстить. Только мстить некому. Водитель погиб. Все. Виновных нет. И это невыносимо, когда человека нет и ничего не сделаешь. Ничего не исправишь и ничем не успокоишь душу. Это очень горько – осознавать и пытаться смириться. Так вот, а мы живы, виновники нашей боли тоже живы, и это значит, что все можно исправить и восстановить.

— Леван, — выдыхает мне в шею и неожиданно стискивает в объятьях. — Спасибо тебе!

— Да за что? Я еще ничего не сделал для тебя. Ничего не дал, только забираю и требую большего.

— Ты очень много делаешь. Если бы не ты, на сто процентов сейчас от безысходности я вернулась бы уже к Тарасу и валялась бы у него в ногах.

Зажмуриваюсь. Сглатывая.

— Забудь о нем! Его больше не будет в твоей жизни. Он скоро вернет тебе дочь.

Замолкаем. Дышим друг другом. Меня отпустило. Пустоты больше нет. Эта женщина меня наполнила, чутко поняв, что мне нужно. Я ценю. Но все равно где-то глубоко внутри болезненно ноет.

— А я единственная дочь у родителей, — вдруг отвечает мне Яна. Мое откровение на ее откровение. Становится теплее. — Мама – воспитатель в детском саду, отец – простой механик на заводе. Они всегда стремились дать мне образование, чтобы моя жизнь была намного лучше, чем их. И очень радовались, когда казалось, что я всего добилась. Но все мне дал Тарас, а я, дура, купилась. Теперь понимаю, что самая лучшая жизнь – она не от денег зависит. Лучшая жизнь там, у них, в маленьком городке, потому что она спокойная. Они не знают, в каком я сейчас положении. Нет, о разводе знают, но не больше. Не хочу настолько падать в их глазах. Да и не помогут они мне ничем.