Глава 19 · Бездна

Можно ли считать неведение благом?

Этот вопрос я задала себе, по всей видимости, слишком поздно.

До тех пор, пока я не признала слова Коула о Реджинальеа как возможную правду, у меня оставалась возможность строить догадки и выдвигать собственные теории.

Отчаянный визит к Гурвену был подобен прыжку в бездну.

Теперь же, точно зная, что Дин оказался прав, я просто в неё летела.

Редж ни минуты не служил для меня идеалом мужчины, я никогда не чувствовала к нему ничего, даже отдалённо похожего на влюблённость.

И всё же узнать из первых уст, что он продал меня за деньги, было… неприятно.

Безусловно, у меня ещё оставался шанс отмахнуться от услышанного. Сделать вид, что он говорил с Клементом Брюером о чем угодно. Хотя бы о своей жене, так некстати упомянутой в беседе.

Собраться с духом и продолжить отрицать правду, которая оказалась отвратительна.

Я с лёгкостью закрыла бы на неё глаза, будь причина в шантаже или банальном малодушии, но деньги… деньги решали всё.

В результате тщательного расследования, проведённого мной, как представлялось теперь, когда-то в прошлой жизни, я была прекрасно осведомлена о том, где на самом деле живёт Дин Коул.

Роскошная высотка недалеко от центра, единственная на двадцать втором этаже квартира с прекрасным видом на город. Никаких консьержей, соседей и прочих никому не нужных свидетелей добропорядочной жизни.

Мне не хотелось строить предположения о том, есть ли шанс застать его дома в такое время, — по здравому разумению, шанса не существовало ни единого, но всё же я вошла в подъезд через «черный» ход и слишком сильно вдавила кнопку вызова лифта.

Мыслей не было.

Чувств — тоже.

Я не сгорала от нетерпения увидеть его, не предвкушала возможность пафосно заглянуть ему в глаза.

Пока кабина поднималась вверх, у меня оставалась возможность просто насладиться ощущением уходящей из-под ног земли.

Дин открыл сразу, стоило мне позвонить в дверь, — как будто сидел и ждал моего прихода.

Он был в джинсах и футболке, — непривычно домашним, но явно готовым сорваться с места в любой момент.

Я бы не удивилась, если бы где-нибудь под вешалкой обнаружился рюкзак с необходимыми в бегах вещами.

Окинув меня пристальным взглядом, он ничего не сказал, даже не поздоровался, но отступил на шаг, пропуская внутрь.

Я сама закрыла дверь и повернула замок для надежности, — как будто сейчас мы менялись местами, и на этот раз уже я тем или иным образом принуждала его к чему-то.

А впрочем… Он и не принуждал. Я могла просто уйти из «Миража», получив желаемое, и, признав поражение, Коул не стал бы за это мстить.

Теперь же он просто продолжал смотреть, — то ли в напряженном ожидании, то ли с тревогой.

Я не знала и не хотела задумываться о том, что он мог прочитать по моему лицу.

— Выеби меня.

Это было то, чего он хотел — прямая просьба. И не имело значения, что она больше походила на требование.

Он ведь совсем недавно говорил, что я приду к нему сама.

Это оказалось проще, чем я ожидала. Естественнее.

И наплевать, что именно он сейчас стал моим единственным шансом на то, чтобы просто выбросить все из головы.

Такая жалкая, если вдуматься, попытка. От отчаянного стремления порвать с прошлым до единственного желания — перестать думать.

Так ничего и не сказав, Дин шагнул навстречу и подхватил меня на руки, прижимая спиной к двери. Я оплела его ногами, и, почувствовав, что видимость общей опоры стала надёжной, он первым делом снял с меня куртку.

Не тратя время на никому из нас не нужное сейчас шоу, я потянула с него футболку, а он перехватил меня удобнее, не давая упасть.

Все, что я могла в таком положении, это с нажимом огладить ладонями его плечи, разрешая себе почувствовать и распробовать то, что раньше только видела, и Дин дал мне эту возможность, — бесконечно долгие две минуты, — а потом навалился сильнее, буквально вдавливая в дверь, и поцеловал.

От удивления, граничащего с шоком, я просто замерла, неловко позволяя, но не отвечая ему, потому что поцелуй, — наш первый поцелуй, — был последним, чего я от него ожидала.

Безумной и яростной, почти жестокой спешки, иронии, ответного предложения катиться к черту, — чего угодно, но только не этого.

И все же он с чудовищной серьезностью ловил губами мои губы, не пытаясь настоять на чем-то более откровенном, но приучая к себе. К тому, что можно еще и так.

Дыхание сорвалось позорно быстро, и Дин отстранился, позволяя мне глотнуть воздуха, но не давая прийти в себя.

Прямо так, — быстро, молча, на пороге, — он не мог или не хотел.

Или, в отличие от меня, всего лишь не терял голову и собирался воспользоваться моментом.

Когда он донес меня до спальни, было уже неважно.

Я не успела ни потянуться ему навстречу, ни оглядеться вокруг — он снова оказался сверху, и на этот раз ощущение тяжести его тела не пугало и не смущало.

Скорее, прямо наоборот.

Я с очевидным удовольствием провела ладонями по его спине и ниже, сама потянулась к ремню.

Коул по-прежнему молчал.

Как оказалось, он все-таки мог заткнуться в процессе, — не насмехаться, ни комментировать, не приказывать и не требовать.

Просто сделать то, о чем я просила, как будто от этого зависела моя или даже его собственная жизнь.

Единственное отступление, которое он позволил себе, — это мягкое поглаживание по внутренней стороне бедра. Быстрое, дразнящее, заставляющее молнии вспыхивать перед глазами прикосновение кончиками пальцев — он хотел убедиться, что я действительно готова, а не пытаюсь таким извращенным способом причинить боль себе и ему заодно.

— Давай, — мой севший до хриплого полушепота голос сорвался.

Дин перехватил мою руку и зачем-то поцеловал запястье, а потом — в шею под подбородком и ниже, спустился так до самого низа живота.

И снова в этом не было ни привычной жесткости, ни попытки заставить сгорать от стыда и заливаться краской.

Была только… нежность. Какая-то отчаянная, необузданная, очевидно непривычная и несвойственная ему.

Та, от которой мы оба задыхались, ни черта не зная, что с нею делать и как приладить к себе.

Когда он оказался во мне, перед глазами потемнело, и мне осталось только вцепиться в него крепче, проехавшись спиной по простыне. Слегка податься навстречу, подхватывая очередное движение.

В этот раз лицом к лицу не было ни неловко, ни страшно, — быть может, потому что и лица его я в полутьме и в этом безумном угаре почти что не видела.

Только влажное дыхание на собственной коже.

Кажется, совсем немного, но дрогнувшие на моем бедре пальцы.

Именно сейчас он мог бы и причинить настоящую боль, и показать мне настоящую власть, но вместо этого целовал время от времени хаотично, куда придется.

Как если бы тоже пытался распробовать.

Предпочитая прислушиваться к нему, а не к собственно оглушительно стучащему сердцу, я пропустила между пальцами короткие светлые волосы на затылке, и только потом надавила ему на плечо, без слов требуя, чтобы он вошел глубже.

Все вообще оказалось изумительно просто.

Стоило всего лишь признаться самой себе, что мне нравится смотреть на него и оставаться голой перед ним, и последние, не сформулированные даже мысленно преграды стерлись, оставив после себя только чистое, ничем не испорченное удовольствие.

Когда мы кое-как сумели отдышаться после первого раза, Дин все так же молча сходил за соком для меня, не предлагая ничего крепче.

Немногим позже, по-прежнему ничего не объясняя, я снова потянулась к нему сама.

Так легко оказалось поцеловать его первой. Осторожно, чтобы не оставить следов, прикусить ему губу, одновременно проводя рукой по члену.

Хорошо было не просто его касаться, а чувствовать каждой клеточкой в теле, что он настроен только на меня.

Настолько хорошо, что я не почувствовала никакого внутреннего протеста, осыпая дурными заполошными поцелуями его плечи, грудь и живот.

Дин тихо, нервно и коротко, но очень довольно засмеялся, когда я все-таки укусила его в бедро, а потом положил ладонь мне на затылок, привлекая к себе за новым поцелуем.

Мое безумное появление в сочетании с его такой же безумной реакцией как будто открыло все шлюзы, и все снова получилось так, как он хотел и сказал. Без тени стыда устроившись сверху, я сама опустилась на его член и замерла, считая секунды.

Было хорошо. Так хорошо, что почти хотелось плакать, — от ощущения его в себе, под его взглядом, от того, как дрожали от напряжения его мышцы.

Проделывая подобное впервые в жизни, я даже не боялась ошибиться, — достаточно было уже того, как потемнели его глаза, а кончики пальцев легко скользнули по моим бедрам.

Дин снова все прекрасно понимал.

Быть может, лучше и трезвее, и уж точно раньше, чем я сама, понял, что даже в лучшие свои времена Редж Гурвен не стоил того, чтобы сидеть на нем вот так — запредельно открытой, в шаге от оргазма только потому, что он смотрит.

И все же помогать он мне не стал.

Мне пришлось приноровиться и привыкнуть самой. Начать двигаться сначала осторожно, опасаясь, что от силы всех этих ощущений просто напросто не получится удержать равновесие.

После — задыхаясь от все-таки пришедшего смущения, потому что только мне было решать, а я…

Дин не позволил мне провалиться в это или толком осознать. Снова погладил мои ноги, обвел пальцами низ живота, и когда после этого мы встретились взглядами, все на свете перестало быть важным.

Я хотела его до одури, — точно так же темно и жутко, почти одержимо, как он хотел меня. И сейчас можно было все это себе позволить, двигаться на нем так, как нравилось и было нужно мне с того вечера в его кабинете — часто, глубоко, так быстро, чтобы нечем становилось дышать, а пот заливал глаза.

Едва слышное «Джули» то ли правда прозвучало, то ли послышалось.

На всякий случай я склонилась ближе, затыкая ему рот очередным поцелуем,и сама же отчаянно и как-то жалко застонала в его губы, когда угол изменился и он оказался во мне глубже.

Хотя, казалось, глубже было уже просто некуда.

На этот раз он растрепал мои волосы, как будто усиливая творящийся вокруг и внутри нас хаос, поймал губами губы, и уверенно надавил на бедра, заставляя продолжать.

Всего несколько движений, и это уже начало становиться похоже на маленькую локальную смерть, но Дин не дал мне в нее упасть.

Вырвав короткий, громкий, разочарованный стон, он снял меня с себя и развернул на живот.

В такой позе я чувствовала его полностью и так ярко, что в уголках глаз против воли выступили слезы, — от застящего взгляд и разум удовольствия, от ощущение защищенности и близости, от того, что он не оставил в мире ничего, кроме самого себя.

За секунда до того, как я потерялась в этом окончательно, Коул контрастно ласково и коротко поцеловал меня в плечо, перехватил удобнее, прижимая спиной к своей груди, и начал двигаться так, что все, что мне оставалось — это почти кричать его имя.