Глава 28

Кайя

Была ведь зима? И мы с Куртом отправились на праздник, посвященный Белиране, вот и платье на мне то самое, которое я надела. Кажется, мы танцевали, кажется, откуда-то над нашими головами возник венок из омелы, и Курт поцеловал меня… Была зима, я твердо это помнила — но откуда среди зимы мог взяться невесомый аромат вишен и тепло солнца на щеках? Откуда среди снегов, метелей и морозов могла вдруг возникнуть весна — настоящая, живая?

Я ведь тоже была жива. Тьма и беззвучие, в которых я кружила, отступили в тот момент, когда я поняла, что Курт по-прежнему меня целует — нежно, трепетно, словно потерянную и обретенную возлюбленную.

Я открыла глаза — Курт отстранился от меня, ободряюще улыбнулся, словно хотел сказать, что все наконец-то стало хорошо. Нет, это не бальный зал, в который мы входили — это моя комната в доме Курта.

А народу-то в ней! Целый отряд инквизиции, вооруженный до зубов — от офицеров так и веяло тяжелой, подавляющей магией, у меня даже голова заныла. На запястьях дворецкого Уильяма застегнули наручники, и я увидела, что Манфред выглядывает из-за спин с опасливым видом. Когда наручники защелкнулись, оборотень с одобрением качнул головой.

— Так тебе и надо, вредитель! — пробормотал он и на всякий случай отступил в коридор, чтобы и его не загребли за компанию.

Значит, это был Уильям… На мгновение мне сделалось так холодно, словно я рухнула в прорубь с головой.

— Пустите! Пустите меня! — Евтей запрыгнул на кровать, отпихнул от меня Курта и принялся бодаться, мурчать и урчать, всем своим видом показывая, как он счастлив. — Вот как! Вот как все хорошо! Живая! Я тебе свой шарик отдам, только ты смотри, больше не вздумай! Сейчас оклемайся и творога мне неси, а то я от переживаний даже похудел!

— Вот и сила истинной любви, — Курт улыбнулся, но он был бледен, и было видно, что разоблачение мстителя далось ему нелегко. Он волновался за меня, он так много пережил за эти часы моей фальшивой смерти…

Мы победили. Его план сработал — мститель был разоблачен, а значит, скоро от летунницы в груди моего мужа по отчаянию не останется и следа. Когда знают создателя порчи, то могут ее уничтожить: Курту осталось потерпеть совсем немного.

Потом мы спокойно будем жить дальше, я напишу книгу о нашем приключении, как и собиралась — неужели наконец-то можно вздохнуть с облегчением и встречать новый год, зная, что в следующем и во многих новых годах у нас все будет хорошо?

Наш брак отчаяния станет самым обычным браком. Кажется, совсем недавно я думала о таких вот редких случаях и предположить не могла, что и со мной такое случится.

Но… мстителем был Уильям? Нет, поверить невозможно. Я вновь замерла от накатившей волны холода — дворецкий смотрел на меня без ненависти, с какой-то глухой печалью. В нем была лишь тоска и тьма. Его путь подошел к концу, и он ни капли не жалел о том, что прошел его. Ему не жаль было ни Курта, ни шестерых погибших девушек — сейчас, когда я смотрела на Уильяма, он казался мне настоящим воплощением зла.

Теперь уже не надо было притворяться. За привычным обликом старого дворецкого проступило чудовище — очень темный, очень опытный маг, переполненный ненавистью и желанием отомстить. У меня шевельнулись волосы на голове, когда Уильям позволил мне заглянуть под его маску: я увидела бескрайнюю степь, черных бабочек, которые облаками кружили над травой и молодого колдуна, который поймал несколько, чтобы показать дочери — его обожаемая юная волшебница обожала такие чудесные вещи.

И потом он мстил Курту за ее смерть на костре. Умирающая Анжелина выкрикнула свое проклятие, и отец понял, что должен делать дальше.

— Да, — кивнул Уильям, отвечая на все вопросы, которые я могла бы задать. — Да, это именно я запускал в вас заклинания, миледи. Сегодня вам следовало умереть от его руки, как и моей дочери.

То, что он говорил привычным спокойным тоном старого дворецкого, было таким жутким, что мне хотелось зажмуриться. Закрыть глаза и больше никогда не видеть этого страшного и несчастного в своем отчаянии человека.

Курт махнул коллегам, Уильяма вывели, и на какое-то время в комнате воцарилась радостная суета. Эмма принесла чай, кот свернулся у меня на коленях с таким видом, словно собирался лежать так вечно, а Манфред даже пальцем погрозил:

— Вы, миледи, это, вы не это! Больше чтоб никогда такого! Я ж так перепугался, чуть не полинял весь!

Наконец, чай был выпит, Евтей заснул, довольно взмуркивая во сне, а Курт закрыл дверь и устало вытянулся рядом со мной поверх одеяла — теперь обычного, похоронный покров с меня сняли сразу же, как только Уильяма увели. Я сжала его руку, пока еще не в силах поверить, что все закончилось. Все во мне кричало и звенело — хотелось выбежать в ночь и закричать на весь город о том, что мы теперь свободны, что больше никто не умрет, что у нас будет огромная жизнь…

Курт улыбнулся. Прикоснулся губами к моему виску, и я вспомнила, как мы целовались под омелой. В груди словно проснулся ручеек, бойкий и певучий — настолько светло и радостно стало на душе.

— Мы победили, правда? — спросила я, прекрасно зная, каким будет ответ. Да, мы победили. Проклятие Багрового Первоцвета совсем скоро рассыплется в прах.

— Я с трудом в это верю, — признался Курт и вдруг рассмеялся так весело и светло, словно вдруг стал совсем юным, стал тем, кем был до инквизиции, Анжелины и проклятий, до того, как схоронил шестерых жен и привык к жизни без надежды. — Вот и все, Кайя. Наверно, теперь мне стоит подыскать другое прозвище.

— Курт Освобожденный? — предложила я. — Или Курт Счастливый?

— Впрочем, зачем мне прозвище? Я все равно собирался уйти из инквизиции. Денег у меня достаточно, всегда смогу заработать частными консультациями. Но ты права, — он улыбнулся, вздохнул и, привлекая меня к себе, согласился: — Курт Счастливый как раз то, что нужно.

У него были сильные руки, а от тела веяло жаром, и я осталась бы в его объятиях на всю жизнь. А потом будто бы ниоткуда проступил венок из омелы и остролиста и закружился над нами, и мы целовались так, словно в мире не было никого, кроме нас. Словно в мире больше ничего не имело значения.

* * *

Курт

Человека, который заменил собой моего дворецкого, звали Филиппом. Филипп Керн-Холли — когда мне сказали его имя, то я, к удивлению своему, ничего не почувствовал. Словно когда его вывели из дома, во мне что-то вспыхнуло и сгорело, а зимний ветер подул и вынес прочь всю гарь и грязь.

Его осудили через пару дней после ареста и казнили через неделю. Мы с Кайей не пошли смотреть на это, хотя нас и приглашали. Седьмая жена Багрового Первоцвета вообще привлекла всеобщее внимание после того, что случилось на балу у Линдмарков, а наша история теперь была похожа на приключенческий роман. Да и как могло быть иначе: отважная законопослушная ведьма не испугалась своего супруга-инквизитора и вместо того, чтобы оплакивать свою судьбу, решила искать спасение — такое только в книгах прочитаешь.

И мы нашли наше спасение. Вдвоем.

Да, я не видел, как казнили Филиппа — просто вдруг, сидя за столом в своем кабинете и разбирая бумаги, которые надо было передать в инквизиционный департамент перед увольнением, почувствовал, как в груди что-то шевельнулось. Уши наполнил беззвучный вопль, исполненный безнадежного отчаяния, и развеялся.

Филиппа не стало — и умерла летунница, которую он подсадил мне во время казни дочери. Летунница, которая размножалась, убивая моих несчастных жен.

Я прикоснулся к груди и неожиданно подумал, что Филипп теперь должен быть счастлив. Куда бы он ни ушел, в какие глубины ада ни спустился бы, он встретил там Анжелину и свою жену. Встретил и наконец-то понял, что его долгий путь с войны окончен.

Мне стало грустно — но лишь на минуту.

Через два дня я получил увольнение и расчет, а к Кайе пришли из “Ежедневного зеркала” с просьбой об интервью для статьи. Когда редактор рассказал о том, что хочет, Кайя с надеждой посмотрела в мою сторону и уверенно сказала:

— Я хотела бы сама написать эту статью. Скажем так, из первых рук, без искажений. Мог бы получиться целый цикл, приключений у нас вышло много.

Я не мог не улыбнуться. За этот месяц нам и правда многое пришлось пережить. Мы встретили настоящих друзей, победили мстителя, а самое главное — нашли друг друга.

Редактор озадаченно нахмурился.

— А вы уже пробовали писать? — поинтересовался он. Кайя с достоинством кивнула и, зайдя в свой новый кабинет, который я велел переоборудовать для ее работы вместо одной из гостевых комнат, принесла большую белую папку с газетными вырезками.

— Вот, это мои статьи, — объяснила она, протянув папку редактору. — Я много писала в школьную газету и всегда хотела заниматься журналистикой. Взгляните сами!

Некоторое время редактор перелистывал вырезки, вчитывался в некоторые статьи, а потом довольно заявил:

— Что ж, кажется, я нашел еще одного журналиста! Приступайте к работе, госпожа Лансеберг, первую статью жду от вас после нового года. На каникулах много читают, если будет отклик, то и правда закажу вам цикл статей о вашей истории.

Кайя с достоинством улыбнулась, поблагодарила, а когда редактор ушел, то она радостно закричала, подпрыгнула и бросилась мне на шею. Я обнял ее и сказал:

— Ну вот! Еще одна мечта сбылась!

— Сбылась, — голос моей седьмой жены дрогнул, и я подумал, что она сейчас расплачется от счастья. В ее глазах и правда сверкнула влага. — Теперь все должно быть хорошо.

Но главный сюрприз ждал Кайю впереди.

Мы говорили о том, чтобы устроить настоящую свадьбу, а не заключение договора, но не уточняли ни дату, ни список гостей, а после казни Филиппа я вообще не заговаривал об этом. И вот накануне нового года, когда мы завтракали, а на кухне Эмма уже начинала готовить праздничный ужин, в двери постучали. Новый дворецкий зашел в столовую и сообщил:

— Милорд, миледи, там большая посылка из магазина. И еще человек, который назвался парикмахером и сказал, что его вызывали.

Кайя удивленно посмотрела на меня. Я улыбнулся и ответил на ее незаданный вопрос:

— Свадьба. Сегодня. Настоящая, как мы и хотели. Гостям я отправил птичек перед завтраком, все соберутся ровно в полдень.

Кайя хотела было что-то сказать, но лишь улыбнулась. Потом она ахнула и воскликнула:

— Ох, а как же туфли? А прическа?

— Парикмахер уже здесь, миледи, — напомнил дворецкий. Кайя тотчас же забыла про завтрак и торопливо вышла из столовой. Я взялся за яичницу с беконом и грибами, услышав краем уха, как в гостиной зазвенели голоса и зашелестела бумага. Потом Кайя негромко ахнула, и я довольно кивнул: значит, присланное платье ей понравилось.

Я отправил птичек в семью Аберкромби ровно в десять — времени было впритык, чтобы собраться и приехать в Синие пески. Сделай я это хоть на час раньше, не сомневаюсь: моя теща потребовала бы от меня денег на наряды и на свадебные подарки. Когда в половине двенадцатого в дверь позвонили, и пришла семья Кайи, то госпожа Аберкромби заметила с кокетливой светской укоризной:

— Дорогой мой, ну как же так! Такая спешка, а мы не успели обновить костюмы, и свадебные подарки для вас не собраны! Хоть бы вам написать нам позавчера! Или вчера!

Тесть ничего не сказал, а Мия, которая держала на руках малютку Генри, вздохнула:

— Мама, не говори так.

— Ну что значит “не говори”! — возмутилась теща. — Ты что-то начала меня критиковать, моя милая, после того, как Эдварда свезли в желтый дом, а ты получила от него развод и содержание.

— Не волнуйтесь так, дорогая госпожа Аберкромби, — произнес я, провожая всех в гостиную, где слуги уже все подготовили для выездной свадебной церемонии. Знатные семьи королевства всегда заключают браки на дому — оценив убранство гостиной, теща довольно кивнула: все было так, как она хотела видеть, все было достойно благородной семьи Аберкромби. — Ваше присутствие и родительское благословение для нас с Кайей лучший свадебный подарок. Присаживайтесь здесь, в первом ряду.

Конечно, это должен был делать свадебный распорядитель, но я не мог отказать себе в удовольствии полюбоваться на то, с какой чопорной важностью семья Кайи рассаживается на белоснежных стульях. Из корзинки выбрался Евтей — оценил гостей, и я ждал от него ворчания, но он вдруг запрыгнул на стул по соседству с Мией и Генри, заурчал, замурлыкал, всем своим видом выражая удовольствие. Мальчик протянул к нему ручку, кот довольно подставил под нее башку и сообщил:

— Вот как хорошо, наконец-то дитятко в доме! Вот я ему песен намурлычу, вот я ему сказок расскажу! А то от этих двойню только в следующем году дождешься, а котинька мало того, что не кормлен, так еще и тоскует.

— Китя! — пролепетал Генри, а мы хором спросили:

— Двойня?!

Вот это был сюрприз так сюрприз. Конечно, мы с Кайей проводили время так, как и положено супругам, но то, что в следующем году мы будем родителями, удивило меня и обрадовало так, что я едва не пустился в пляс.

— Да, я чую! — важно сообщил Евтей. — Я уж и ей успел муркнуть про такое счастье, про девочку и мальчика, а вот она мне мяска дать не успела! Вот кто про кота подумает, никто не подумает! А как люльку качать, так будут котю звать.

В дверь снова зазвонили, и гостей пришло сразу много: пришла Хейди с Горацием и детьми, а еще Манфред — когда Евтей увидел оборотня, то распушился и громко заявил:

— Ну вот он, вы только гляньте на него. Хоть помылся, хоть галстук повязал! Хоть теперь на человека похож!

Манфред смутился до румянца, но не от слов кота, а от того, что в гостиную заглянула Эмма, и я подумал, что скоро нам предстоит праздновать еще одну свадьбу.

Вот и замечательно. Хорошие люди должны держаться вместе — и ничего, что кто-то из них оборотень.

Наконец, ровно в полдень появился регистратор с бумагами: встретив его, я протянул ему наш с Кайей брачный договор, и регистратор удивленно поднял бровь.

— Три, — сказал он и, когда удивился уже я, объяснил: — Я работаю сорок восемь лет, и на моей памяти это третий случай, когда брак отчаяния становится обычным браком.

Он занял свое место, и гостиную наполнила мелодия из музыкальной ракушки, которую мне подарили в Заюжье: из золотисто-перламутровых створок заструился свадебный гимн, и в тот же миг на лестнице возникло светлое видение.

Я вновь ощутил запах весны и надежды — нарциссовый, свежий, легкий. Кайя спускалась в гостиную — белая, воздушная, невесомая. Бриллиантовая парюра с сапфирами, которую я принес перед завтраком в качестве новогоднего подарка, искрилась синей нежностью весеннего ручья. В руках у нее был маленький букет роз, и я неожиданно понял, что она изменилась. Она была уже не той испуганной и отважной ведьмой, которая прибежала заключать брак отчаяния. Она больше не была девушкой, которая сражалась за свою жизнь. Она стала кем-то намного больше и сильнее любой себя в прошлом.

Я смотрел на нее и видел, как мы идем в яблоневом саду и ведем за руки наших детей, мальчика и девочку.

У зла больше не было власти. Мы победили.

Ах, да. Аберкромби все-таки получили тот сюрприз, о котором я говорил Кайе после того, как уважаемая теща выдала мне список новогодних подарков. После того, как мы стали мужем и женой уже не по отчаянию, а по любви, после того, как станцевали первый супружеский танец и прошли к праздничному столу, после того, как переоделись для того, чтобы праздновать наступление нового года, я указал на красно-белую коробку, перевязанную серебряной лентой, что стояла под елкой, и сообщил:

— Дорогая госпожа Аберкромби, там все, что вы пожелали в подарок.

Моя теща рванула к коробке так, что едва не расплескала бокал с шипучим, который ей обновили уже в третий раз. Тесть важно последовал за ней, и я с невольной радостью отметил, что Мия и Генри не приняли в этом участия. Расположившись на диване, они завели непринужденную беседу с моей сестрой — дети играли с Евтеем, и кот впервые казался по-настоящему довольным.

— Ах, как-то она маловата, эта коробка, — заметила теща. — Как же туда поместилось мое норковое манто? Вам-то что, ваши сертификаты совсем не занимают места… о!

Коробка открылась, и госпожа Аберкромби увидела свое манто — роскошный мех сверкнул шоколадным золотом, и в тот же миг на его месте появилась груда углей. Кайя, которая подошла поближе и увидела это превращение, удивленно посмотрела на меня, а я негромко объяснил:

— Дед Мороз приносит подарки хорошим детям. А Крампус кладет вместо них угли, если дети вели себя плохо.

Впрочем, воспитательная минутка не продлилась долго — пока мои тесть и теща стояли с разинутыми ртами, не в силах оторвать взгляда от углей, они подернулись дымом, и вскоре на их месте возникло манто и сертификаты на подарки в коробочках. Я все-таки не жадина и не злодей, чтобы портить людям новый год.

— У меня тоже есть для тебя кое-что, — сообщила Кайя, когда мы отошли в сторонку, чтобы не смущать семейство Аберкромби тем, что видели удивительное превращение. Она извлекла из рукава свою зеленую ленту, провела над ней кончиком пальца, и зелень сгустилась, превращая ленту в изумрудную брошь в виде четырехлистного клевера. — Это, конечно, магия, но… простишь меня за нее?

— Мне не за что тебя прощать, — улыбнулся я, закрепляя брошь на лацкане. — Вот наши дети, два лепестка. Вот я. А вот и ты.

Седьмая жена инквизитора. Последняя и самая главная.

Конец