Глава 13 · Собрание

– Ну ты, Ева, и тихушница! То, что ты сделала, это просто кринж, – визгливо крикнул Илья, когда собравшиеся ребята выслушали ее историю. – Ты должна была нам все рассказать в тот же день! Я бы вскрыл телефон, и все, никто бы ничего не смог нам предъявить, а теперь мы перед кем-то должны отчитываться. И вообще, где пруфы, где, в конце концов, сам телефон? Покажите его мне!

– А не кажется ли тебе, Илья, – вглядываясь в лицо студента, сказал Сильвестр Васильевич, до этого молчавший, пока Ева пыталась все объяснить своим товарищам по несчастью, – что для человека невиновного ты слишком бойко реагируешь? И если так важно, то телефон вот, – и Сильвестр положил на стол найденный Евой мобильник Влада.

– А я не пойму, чего вы от нас хотите, – очень спокойно и деловито спросил Глеб, точно обдумывая все происходящее. На его лице не отражалось ни единой эмоции, только холодное спокойствие.

– Мне нужно знать, что вы натворили, – пояснил Сильвестр Васильевич. – То, что вы сотворили нечто страшное, мне сказал дед, но что именно, договорить не успел. Я думаю, вы все прекрасно поняли Еву, что если вы сейчас все мне рассказываете, где были и что делали в тот вечер, когда убили Влада, когда убили деда и на чем вас Влад подловил, то я даю время вытащить ваше облако и удалить, а после передаю находку в полицию. Если вы будете молчать или соврете, а я пойму, кто лжет, не сомневайтесь, то тогда этот телефон пойдет в полицию вместе с облаком, и я уже не смогу вам гарантировать сохранность данных, что Влад прятал в облаке. Кстати, его мы пока не открыли, но с помощью Полины Васильевны, – имя преподавателя высшей математики в этот раз Пират произнес без презрения и издевки, – таймер мы перезапустили.

– А мне все равно, – Славка Новгородцев встал. – Я не участвовал в их балагане, меня нет на записях, потому и сейчас не хочу участвовать в очередном спектакле.

– Если тебе нечего бояться, – возразил Глеб, – тогда зачем ты согласился участвовать в поиске?

Славка немного замялся, но потом, словно решившись на что-то, выпалил:

– Влад знал, что мне нравится Настасья. – Девушка удивленно подняла на рыжего Славку глаза. – Да, – ответил он ей и только ей. – По-моему, об этом не догадывалась только ты, все остальные уже давно шептались у меня за спиной. Вот когда он показал вам записи, то сказал, если я не хочу, чтоб любимая девушка пострадала, то должен быть со всеми вместе.

– А что же изменилось сейчас? – усмехнулся Глеб. – Разонравилась?

– Нет, – пожал плечами Славка, по-прежнему смотря только на Настасью, – но ситуация вышла из-под контроля. Как я понял, уже два убийства, да и не только… – замялся он, видимо, не желая о чем-то говорить. – И мы с вами вполне себе совершеннолетние, или вы все забыли об этом. Это уже не игрушки, и свою жизнь сливать в унитаз я не согласен.

На этих словах он оторвался от Настасьи и почти выбежал с веранды.

– Сейчас скажу банальность, но не тот рыцарь пошел, – произнесла Ева. – Если бы я любила человека, мне бы было все равно, убийца он или нет. Ведь сейчас своим действием он показал всем нам, что подозревает и Настасью, но она ведь не могла. Она же девочка, мы не можем…

– А вот это просто глупость, бабская глупость, – прервал ее Глеб. – И Славка прав, давайте распутывать этот клубок. Мы в тот вечер, когда он нам что-то подсыпал, украли у деда икону, не считая мелких глупостей, о которых могут сейчас переживать лишь девочки. Но все понимают, что Настасьин канкан на столе с задиранием юбки или, например спазмы желудка Илюши, так это назовем, чтоб всех сейчас не вывернуло, и сразу же после этого поцелуи с ним Евы – это мелочи. Ну, поржали бы в интернете, и все. Забыли бы уже на следующий день. Самое большое, что мы в тот день натворили, это украли у деда икону.

– Где она? – спросил Сильвестр Васильевич.

– Это и есть проблема номер два, – понуро признался Илья. Было очень странно, что он ни разу не возразил Глебу, пока тот так нелицеприятно рассказывал все это. Но надо отдать должное, и девчонки молчали, хоть и было видно, что им очень стыдно. Только мельком Ева взглянула на окружающих, словно бы боясь прочесть на их лицах презрение.

– Где икона? – повторил Пират настойчиво и стал похожим на себя прежнего.

– Это знал только Влад, – ответила Настасья. – В тот вечер, когда его убили, мы по его задумке должны были играть в зарницу. Он обещал, если найдем икону, то можем вернуть ее деду.

– И вы согласились? – удивился Герасим.

– А что нам было делать? – оборвал его Илья. – Глеб прав, все это мелочи, кроме иконы. Нам казалось, если мы ее вернем, то все, инцидент будет исчерпан.

– И как прошла игра? – спросил Сильвестр.

– Никак, – пожала плечами Настасья. – Мы зря прождали его, он должен был показать нам карту с заданиями. Влад любил чувствовать себя круче других. Знаете, еще до того, как он так позорно нас подставил, любимым его занятием было разослать всем какую-нибудь шараду, обязательно с секретом, и шутливо спрашивать: ну что, что я тебе написал. В тот вечер мы были все здесь, ждали от него команды, переживали, кто-то курил, кто-то пытался уснуть, кто-то играл в карты, видимо, чтоб отвлечься, но Влад так и не пришел. На следующий день нам сказали, что он утонул, через сутки, как выяснилось, убили деда. Становилось все страшнее, мы уже не знали, что и делать.

– Как вы украли икону? – спросил Сильвестр Васильевич. – Ведь у деда был Татарин.

– Он спас нас из болота и грязных привел к себе в дом, Татарину сказал, что мы свои. А мы обманули его доверие, – понурился Глеб. – Дед был старый и наивный.

– Великий писатель Василий Шукшин любил говорить: если у тебя получилось обмануть человека, это не значит, что он дурак, это значит, что тебе доверяли больше, чем ты этого заслуживаешь. Так что, милые мои, это не дед был наивным, это вы не заслуживали его доверия. По итогу, Влад утонул, икона пропала, деда, как сказал следователь, скорее всего, убили… Да, итоги, надо признать, так себе. Теперь понятно, почему дед сказал про вас, что вы наворотили дел. И что в полицию не хотел идти, тоже понятно, вас, дураков, жалел, хотел все решить полюбовно.

– Но ведь карту-то Влад уже составил, икону спрятал. Может, она там и лежит еще? – предположила Ева.

– Кто и где лежит? – услышали все радостный вопрос Вовки.

Он стоял в компании Полины Васильевны и, как обычно, счастливо улыбался. Но интересен сейчас был не Вовка и не растерянная преподавательница высшей математики. Все взгляды были устремлены на человека, робко выглядывающего из-за их спин. Заметив интерес присутствующих к новичку, Вовка гордо выставил того перед собой, как победитель кубок.

– Герыч, – сказал Вовка, – я нашел твоего монаха, и он совсем не страшный, даже, как Карлсон, жутко симпатичный.

18 ноября 1825 года

Таганрог

Александр выпрыгнул из своей горячки, как из бушующего моря, словно бы и не ожидая уже благополучного исхода, у его кровати сидели пятеро человек. Его жена Елизавета Алексеевна, царский лейб-медик Вилье, генералы Иван Дибич и Петр Волконский, а также хозяин дома, градоначальник Петр Афанасьевич Папков.

«Они для меня сейчас как апостолы для Христа», – подумалось Александру.

– Какой день сегодня? – спросил он и почувствовал, как пересохло во рту.

– Ты уж двадцать пять дней как в бреду, – ответила Елизавета Алексеевна с акцентом, она так и не научилась хорошо говорить по-русски.

Эта мысль унесла Александра в детство, в тот день, когда он первый раз увидел свою будущую супругу, Луизу Марию Августу Баденскую.

Надо сказать, его бабка Екатерина была всерьез озабочена выбором его супруги и потому для любимого внука и надежды русского трона искала ее очень тщательно. На выбор ему тогда были представлены две девочки, сестренки девяти и одиннадцати лет. И хоть Александр был старше их, и ему было тринадцать лет, а рассказы бабки о том, что именно он, а не его нервный отец унаследует трон, с детства накладывали на него множество обязательств, но он все же был просто ребенком и не видел в этих угловатых созданиях женщин.

Бабка не стала настаивать, а привезла их в Петербург через два года. Вот именно тогда он и влюбился. Старшая сестра расцвела и стала излучать женскую красоту, коей он и был покорен. Надо сказать, и Луиза по уши влюбилась в избранника и тайно молилась деве Марии, чтоб он выбрал именно ее.

По лицу императора скользнула улыбка, он вдруг вспомнил, как они были влюблены и счастливы первые годы их брака. Отдаление и охлаждение начались со смерти детей. Сначала умерла первая дочь, Мария, затем, через несколько лет ее судьбу повторила Елизавета, и эти мистические совпадения обожгли обоих супругов. Каждый в глубине души винил в этом другого, а возможно, и жалел, но укрываясь в чужих объятиях, эта общая боль словно бы пропадала.

Вот так они и шли последние двадцать лет – вроде бы рядом, но, по сути, по отдельности. Он все знал про ее интрижки, она про его, но оба делали вид, что ничего не произошло, оставаясь хорошими друзьями. Действительно хорошими, такими, на которых могли положиться, более того, возможно, сейчас, когда он потерял опору в лице Голицына, Елизавета Алексеевна осталась единственным человеком, кому он мог доверять абсолютно.

– Как там Пашка кучер? – неожиданно спросил Александр.

Все растерянно переглядывались, как бы спрашивая, не бредит ли император вновь.

– Пошлите кого-нибудь узнать, как Пашка, с которым я прискакал из Крыма, – приказал Александр, и в его голосе все услышали прежнюю сталь. – И про то, что я пришел в себя, ни слова.

Сам хозяин дома, градоначальник Папков, неловко прихрамывая, выскочил из комнаты выполнять указания императора и неожиданно очень быстро вернулся. Александр уже сидел на кровати и рассматривал отросшую за время его болезни бороду.

– Помер Пашка, сегодня ночью помер, – с порога выкрикнул Петр Афанасьевич.

– Ну вот и все, – сам себе очень спокойно сказал Александр. – Сейчас вы все должны поклясться на этой иконе святого Георгия Победоносца, что выполните беспрекословно все, что я вам сейчас скажу, и эта тайна умрет вместе с вами.

Абсолютно все подходили к постели императора и, целуя старинную икону, что Александр достал из-под подушки, клялись в верности.

– Завтра всем сообщите, что я умер, – сказал император, и все ахнули. – Надо соблюсти все положенные ритуалы, завещанные еще моим прадедом Петром Первым. Тело обязательно вскрыть и забальзамировать, внутренности, как и предписано, вынуть. Сердце и мозг поместить в серебряную вазу со спиртом и запаять. Остальное поместить в дубовый ящик, внутри обитый свинцом, с запирающейся крышкой. И вазу, и ящик обить черным сукном и перевить серебряным шнурком. Забальзамировать тело следует очень плохо, а везти гроб в Санкт-Петербург надобно как можно дольше, чтоб никто так и не смог дознаться, что это не я. Маменька моя непременно настоит на открытии гроба. Так вот она не должна там уже ничего увидеть к тому времени. Причин может быть тысячи, например, плохой бальзамировщик, возьмите пьяницу какого, чтоб не просыхал и не вникал особо. Останавливайтесь по пути чаще положенного, можно в каждом попадающемся городе, и заказывайте литургию в особо больших храмах. Также пусть народ идет простится к царю, так к марту в столицу и приедете.

– Чей труп повезем, – откашлявшись, спросил Петр Волконский, что было для него несвойственно. Он был настолько молчаливый человек, что про него шутили, что произносит господин генерал только одно слово в год, и всегда это слово «нет».

– Так Пашкин и повезете, – ответил Александр, перекрестившись. – Вместо него похороните какую-нибудь икону и крест поставьте хороший, – это он уже давал указания Пашкову. – История замкнулась, – произнес он тихо, уже как бы разговаривая сам с собой.

– А как же трон, как же Россия? – спросила Елизавета Алексеевна, вытирая тихие слезы.

Александру понравилось, что она не спросила «а как же я?», в первую очередь подумав о стране, что стала уже для нее родной. Права была бабка Екатерина, когда говорила ему, что русский – это не национальность по рождению, русский – это состояние души. Человек, поживший в этой стране, поневоле становится русским. Скольких сама Екатерина сделала русскими, не считая, конечно же, саму себя. Александр, родившийся в России, не мог даже представить, что его бабка Екатерина Вторая была немкой. Он доселе не знал более русского и преданного Родине правителя, чем она. Вот и Елизавета изменилась, понимает, что России без царя никак.

– Еще два года назад я подписал секретный манифест, в котором принял отречение от престолонаследия брата Константина и признал в качестве законного наследника младшего брата Николая, – объяснил Александр. – Ему я напишу зашифрованную записку, и только он сможет понять надпись. Еще в детстве, будучи мальчишками, мы придумали свой личный шифр, на особый случай. Не думал я, но, видимо, такой настал…

– Будут вопросы о том, что ты, государь, человек глубоко верующий, а мы, зная, что ты умираешь, не пригласили к тебе священника, – вдруг заметил лейб-медик Вилье.

– Скажите, что не было предпосылок для беспокойства, на выздоровление пошел, – рассудил Александр и, видя, что лекарь хочет что-то возразить, добавил: – Не пекись о своей репутации, не стоит – это мирское все.

– Я теперь навсегда останусь лейб-медиком, не сумевшим вылечить императора, – грустно, но покорно произнес он.

– Люди поговорят и забудут, – успокоил его император. – Людские пересуды недолги, не о том думаешь. А священника не зовите, не стоит врать святому отцу, не дело это. Позже, примерно через год тело обязательно извлеките и перезахороните по всем правилам, негоже Пашке в императорской могиле лежать, пусть лучше пуста будет.

– Я с тобой! – Елизавета Алексеевна, не выдержав, и кинулась в ноги Александру. – Куда бы ты ни шел, возьми меня с собой.

– Нет, – Александр подхватил жену и поднял с пола. – Наша с тобой земная жизнь закончилась. Теперь встретимся мы с тобой, только когда предстанем пред Богом и, возможно, там будем более счастливы.

– Куда ты?.. – сквозь слезы вновь спросила Елизавета.

– Этого не знает никто, – пожал плечами Александр, – даже я. Одно я знаю точно: для России моя смерть теперь лучший исход событий. Это произойдет сейчас, когда они не готовы, и когда у власти будет Николай. Он не ходил с ними в атаку и не праздновал вместе победу в Париже, ему будет проще с ними разобраться, я бы не смог. – Государь говорил такие вещи, что окружающим казалось, что он не вышел еще из бреда. – Россия может уничтожить себя только изнутри. Я же не смогу уже предотвратить всей беды, но, возможно, я смогу отмолить Россию у Господа.

Присутствующие не понимали его, но они видели, что не им, а больше себе сейчас говорит эти странные и непонятные слова Александр.

Именно в эту минуту и родился на свет Федор Кузьмич, блаженный старец, называющий себя безграмотным крестьянином, но иногда по привычке переходящий на французский язык.