Глава 6 · Герасим

Татарин лежал на коврике между кроватями, и Гере казалось, что пес плачет. Нет, конечно, Герасим знал, что собаки не плачут, да и никаких звуков было не слышно. Просто его тело периодически вздрагивало и замирало, как от всхлипов.

Такого большого и умного пса Герасим никогда не встречал. Вчера, когда все замерли от завывания, Пират вдруг горько произнес:

– Это пес старика – Татарин, он там, он не пустит полицию. Надо мне, я для него теперь свой. – И, словно бы ища поддержки, спросил у Вовки: – Вы можете сходить со мной?

– Конечно, но, боюсь, для вашего Татарина я такой же чужой, как и полиция, или вам меня попросту не жалко в отличие от представителей власти? – спросил Вовка, но было видно, что он готов идти, просто вновь пытается разрядить обстановку.

– Я с ним поговорю, попытаюсь договориться, – пообещал Сильвестр Васильевич на полном серьезе. – Пойдемте со мной, пожалуйста.

И в этой просьбе и поведении все было очень странно: и то, что Пират разговаривал как человек, а не как душевнобольной, с высоты своих знаний вечно бурчащий на своих студентов и коллег, и то, что Вовка вдруг стал для всех главным. За несколько минут человек, случайно попавший в коллектив, человек, можно сказать, не из этого мира стал тем, с кем не страшно идти на место преступления.

В этот момент подъехала полиция, и идти туда одним им не пришлось. Остальным же оставалось только сидеть и ждать новостей.

Естественно, Гера просто психологически не мог занять место Влада, да и кровать у парней пустовала всего одна. Поэтому, не став дожидаться разрешения, он устроился в комнате Пирата. Вовкина сумка не выглядела вещью из будущего, и это опять же настораживало, вызывая ощущение, что его разыгрывают. Хотя, с другой стороны, если люди на машине времени едут в прошлое, какое бы оно ни было, надо соответствовать, размышлял Гера, подавляя огромный соблазн покопаться в Вовкиной сумке.

Ребята с ним не общались, видимо, считая его чудиком и предателем. Они и до этого не очень-то дружили с ним, а после его позорного бегства из команды и вовсе вычеркнули из числа приятелей. Если честно, сейчас Гере тоже не хотелось этого общения. Самое сложное, считал Гера, быть с людьми на одной волне и это практически невозможно, если люди тебя не воспринимают всерьез. Единственное, чего он сейчас ждал, так это возвращения Вовки – рядом с ним почему-то не было страшно. С ним, почему-то сразу он был на одной волне, даже не прилагая никаких для этого усилий. По меркам Герасима это была магия, ну или все же Вовка и вправду его правнук.

Разобрав вещи и открыв нараспашку окно, он улегся на кровать и стал размышлять о происходящем, а точнее, уговаривать себя не струсить и не сбежать. Ведь, возможно, от него сейчас зависит жизнь этих пятерых, которые намеренно его сторонятся и даже не знают о том, что их спасение – в его руках. Главное, с ним Вовка, и он обещал, что все будет хорошо. Он утверждал, что знает, что делает, и Гера ему верит.

– Привет, – послышалось от двери, в комнату вошла Ева.

– Привет, – отозвался Гера.

Герасиму давно нравилась Настасья, хотя, о чем это он? Кому она могла не нравиться – красивая, высокая блондинка с голубыми глазами. Модно и одновременно вызывающе одетая и, конечно же, знающая себе цену, что тоже всегда чувствовалось.

Настасья – это девушка-звезда, и как бы она ему ни нравилась, Гера никогда бы не решился даже намекнуть ей о своих чувствах. Герасим понимал, что для таких, как он, есть Евы, они умные, с ними будет, о чем поговорить, они не избалованные вниманием мужчин, а потому не будут капризничать и изменять, но пока он не был готов на такой компромисс и потому продолжал тайно мечтать о Настасье.

– Поговорить надо, – просто сказала Ева и села на кровать, которую Гера мысленно уже закрепил за Вовкой.

– Надо значит надо, – Герасим попытался внутренне настроиться на неприятный разговор, но услышал нечто иное.

– А ты правда веришь в монаха, Черное озеро и книгу? – поинтересовалась она, и в ее интонации Гера не услышал издевки, что вызвало, как минимум, недоумение. В этой компании его интерпретация данной легенды обычно высмеивались.

– Слишком глубоко уходят корни этой истории, – пожал плечами Герасим. – Если бы это сочинили сейчас, то тут, конечно, возникли бы сомнения. Но предания этой местности уходят далеко в прошлое, и даже есть некоторые намеки в церковных записях соседней деревни. Правда, и деревни уж почти нет, но когда-то она была большой, в ней даже церковь стояла. Так вот местный служитель записал историю о странствующем монахе. Сейчас эта церковная книга хранится у нас в краеведческом музее, я ее читал. Хотя, – замялся Герасим, – ученые сомневаются в записях и смысле, потому как есть подтверждение того, что священник спятил и после сиганул с колокольни той самой церкви. В общем, все туманно, а верить или нет – каждый выбирает сам, – подытожил Гера очень обтекаемо.

– Я видела его, – вдруг проронила Ева.

– Кого? – не понял Герасим, а, может быть, с перепугу уже не хотел понимать, но мурашки, предвестники ужаса уже побежали по телу.

– Я видела монаха, – сказала она просто, – перед тем, как утонул Влад. И, знаешь, Влад тоже его видел. Дня за два до своей смерти он нас спрашивал, не мы ли его пугаем монахом, и если такая дурная мысль все-таки посетила нас, то очень зря, ведь он ничего не боится и так далее. Но по реакции ребят я поняла, что это не они. И Влад это тоже понял и, мне кажется, даже струхнул немного, что ему было не свойственно. Это значит, что я следующая? – очень напряженно спросила Ева, всматриваясь в лицо Герасима.

Он хотел ей ответить, но не мог, его тело окаменело от ужаса. Верить в предания и легенды это одно, а слышать от вполне здравомыслящего человека, что он может ее подтвердить – совсем другое. Когда же страх несколько отпустил, и Гера, неприлично промедлив с ответом, подобрал нужные слова, чтоб хоть как-то утешить Еву, дверь отрылась.

Не обращая внимания на молодых людей, Вовка с Пиратом, уставшие и расстроенные, зашли и бухнулись в бессилии на свои кровати. Девушка тут же вскочила и постаралась незаметно удалиться. Гера хотел пойти за Евой, чтобы закончить разговор, но она лишь покачала головой и молча выскочила из комнаты.

Именно тогда Герасим впервые увидел Татарина и испугался, потому как пес стоял возле кровати Сильвестра Васильевича, не произнося ни звука, лишь оголив свои огромные клыки. Казалось, что он сейчас растерзает любого, кто встанет на его пути или подойдет к охраняемой им территории.

– Это свои, Татарин, – буркнул Пират, и собака тотчас успокоилась, а подойдя, даже потыкалась своим мокрым носом в Геру, словно бы проверяя, точно ли свой. – Теперь он тебя не тронет, – добавил грустно Сильвестр Васильевич.

Ночью никто не стал разговаривать и рассказывать Герасиму, что произошло с дедом. Только Вовка в полусне как-то сочувственно пробормотал на его многочисленные вопросы:

– Деда больше нет.

Герасим даже хотел обидеться на него, но видя, как у того моментально, лишь только он принял горизонтальное положение, закрылись глаза, простил так называемого родственника.

Татарин, хоть и считал теперь всех в комнате своими, но выбрал в хозяева все же Пирата. Вот и сейчас он лежал под утренними лучами и всхлипывал, как казалось Герасиму, именно возле кровати спящего преподавателя.

Раннее летнее солнце уже встало и без условностей и бликов освещало еще спящую землю.

– Хороший пес, – услышал Гера над ухом и вздрогнул от неожиданности. Рядом с ним уселся заспанный Вовка. После сна он был взъерошенный и какой-то смешной, уже почти родной человек, чрезвычайно быстро став таковым.

– А у вас есть собаки? – задал неожиданный вопрос Герасим.

– Конечно, – просто ответил Вовка. – Но у нас нет бездомных собак, у каждой есть свой дом. В России уголовно наказуемо бросать свою собаку или кошку на улице.

– Эт правильно, – одобрил Гера. – Все как писал Экзюпери: мы в ответе за тех, кого приучили.

Вовка молча кивнул, подтверждая слова Герасима.

Теперь они уже вдвоем гладили Татарина, словно проводили какой-то тайный обряд, и от этого им обоим становилось на душе теплее.

– А у тебя есть какой-то знак? – спросил Гера Вовку. – Ну, чтоб было понятно, что ты из будущего. Не знаю, билет, например, в прошлое у вас выдают?

– Вот, – тот протянул руку. На ней был странный браслет из черной кожи, а по центру красовалась узорная буква «Р» выбитая золотом. Таких украшений Герасим никогда не видел, он и вправду смотрелся как вещь из другого мира.

– «Р» – это Россия? – проявил сообразительность Гера, а Вовка в ответ лишь кивнул, и по этому молчаливому ответу стало понятно, что разговаривать об этом родственник не хочет. Герасиму стало неудобно, словно бы он не сдержал слово не спрашивать про будущее, поэтому сам решил перевести тему.

– Ко мне вчера Ева приходила, – сказал он.

– А эта, хорошенькая шатенка с конским хвостом и голубыми глазами? – спросил Вовка, облегченно вздохнув, видимо, от того, что неудобные вопросы у Геры закончились. – Красивая, – добавил он улыбаясь.

Гера немного растерялся и даже сказал не то, что хотел:

– Какая же она красивая, она смешная.

– Ты это глупости говоришь, – вздохнул тяжело Вовка, – потому что не видишь истинной красоты. Вы сейчас все смотрите на оболочку, интернет навязал вам ненастоящие идеалы, и вы все под них меряете. Мы же в России будущего научились смотреть внутрь. Девочка умная и смелая, душа у нее чистая, ты попробуй, посмотри на нее внимательно. Какие красивые глаза. Конечно, они не выделены так ярко косметикой, как у Настасьи, но если к ним приглядеться, они сияют.

Гера не нашелся, что ответить, и промолчал, пообещав себе в следующий раз обязательно посмотреть на глаза Евы повнимательней.

– Так вот, она мне сказала, что видела монаха, и Влад его тоже видел в ночь перед тем, как утонуть. Более того, она уверяет, что Влад пытался выяснить, не ребята ли его пугают, и по их реакции понял, что не они, и даже испугался, – проговорил Гера и сам почувствовал, как это глупо звучит со стороны.

– Интересно, – задумался Вовка и даже улыбнулся, чего не делал со вчерашнего вечера.

– А я ведь тебе говорил и им говорил, а они все мне не верили. Есть монах, потому, как и легенда не просто так существует, под легендой обязательно что-то должно крыться. Вовка, что мне делать? Подсказывай давай, – прошептал Герасим. – Я хочу быстрее отсюда сбежать. Монах не оставит свою охоту, твои три дня истекут, и я останусь один на один с проблемой. А там так на себя злиться начну, что впаду в депрессию и запью, и тогда уже не будет ни деда твоего, ни тебя соответственно. Так что если хочешь жить пора нам начинать действовать.

– У тебя, Герасим, непереносимость алкоголя, – сказал Вовка, улыбаясь. – И хватит уже меня проверять. Видишь, думаю я, как нам лучше поступить. Наверное, вначале надо с ребятами поговорить. Знают они что-то, но не говорят. Сильвестру дед перед смертью хотел что-то сообщить, что-то такое, чем сам был очень расстроен, но не успел.

– Так что с дедом? – спросил Герасим. Этот вопрос мучил его всю ночь.

– Умер дед, – качнул головой Вовка, и было видно, что ему по-настоящему жалко старика. – Пока не понятно, может, и сам, старый он был, да еще переживания на него посыпались, как горох… Могло, конечно, и сердце не выдержать. Теперь дело за полицией, проведут все экспертизы, как надо, и скажут.

Было видно, что Вовка недоговаривает, бережет родственника.

– А ты что, не знаешь? – удивился Гера. – Я что, тебе в будущем про деда не рассказывал?

– Ты тут не наседай сильно, – погрозил Вовка пальцем, как маленькому. – Нельзя так, эффект бабочки, забыл? Все должно происходить, как тогда, не могу я вмешиваться. Ты лучше дуй с ребятами поговори.

– Бесполезно, – махнул рукой Герасим. – Мне они точно ничего не скажут.

– Считают тебя чудиком и предателем? – быстро согласился Вовка, и хоть именно это Гера и имел ввиду, но, произнесенные Вовкой, слова заставили его покраснеть.

– Тогда так: сейчас водные процедуры, потом быстрый завтрак, я так понял, столовая уже во всю работает, – сказал Вовка, выглядывая в окно, где виднелся черный вход здания столовой. Там уже повариха важно курила, сидя на лавке. – А потом, – продолжил Вовка, немного полюбовавшись колоритной женщиной, – я иду к ребятам, а ты разговариваешь с Евой.

– Зачем? – удивился Герасим.

– Значит так, дальний родственник, – перешел на возмущенный шепот Вовка. – Включай мозги, они у тебя должны быть, потому как я твой потомок, а у меня они присутствуют точно. Хотя… – он засомневался на мгновение. – Бабуля у меня очень умная была, кандидат наук. Ладно, о генах потом, сейчас думай! Конечно, никакого монаха не было, но кого-то она все же видела, а это уже зацепка. Расспроси, как этот монах выглядел, или, может, было что-то особенное в его поведении.

– Например, он проходил сквозь стены, – Гера не шутил, а даже немного психовал на родственника за то, что тот тоже не верит в предание.

– Мать у меня тоже большая умница, все-таки женская линия не подкачала, видимо мозги все оттуда, – в сторону сказал Вовка и продолжил, уже глядя на Геру: – Например, от него пахло табаком или монах хромал. Все, от планов переходим к действиям, – и, схватив Герасима в охапку, потащил умываться, забавно цитируя «Мойдодыра»: – Надо, надо умываться по утрам и вечерам!

Герасим тоже робко улыбнулся. У Геры не было ни братьев, ни сестер, а также близких друзей, так, больше товарищи по школе и институту, а сейчас рядом с Вовкой он в первый раз почувствовал – каково это, иметь человека, который вместе с тобой, по-настоящему с тобой, по-человечески.

Парни не видели, но когда они вышли, Сильвестр резко сел на свою кровать и нервно почесал бороду. В последнее время эта забытая привычка вернулась. Услышанное было глупой выдумкой, но то, что это произносилось шепотом и не для чужих ушей, делало сказанное зловещим и еще более непонятным. Одно было ясно: этот Вовка, который ему вчера так понравился, здесь не просто так.

Но все мысли вылетели, когда Сильвестр увидел Татарина. Огромный пес лежал у кровати и громко вздыхал, словно бы прося у него сочувствия.

21 октября 1825 года

Крым

Георгиевский монастырь

(Балаклава)

Ночь Александр провел в молитве и был так искренен в ней, что и не заметил, как пролетели часы. Лишь сильный ветер с моря постоянным шумом напоминал о том, что время не остановилось, а продолжает свой бег. Когда за маленьким окошком кельи, подготовленной специально для императора, мелькнули солнечные лучи, в небольшой келье, подготовленной специально для императора, скрипнула дверь и вошел монах. Александр не видел его лица, тот стоял, склонив голову, и широкий капюшон закрывал его полностью.

– Прошу вас пройти за мной, – сказал он без церемоний и почестей, но Александра это не задело.

Как говорил про него Наполеон, он был человеком с тысячью лиц. Да, конечно, император бы не признался в этом публично, но наедине с собой Александр соглашался с французом. Причина таких метаморфоз была в том, что с самого детства маленький Александр разрывался между бабкой императрицей и вечно опальными по ее воле родителями. Он рано понял, чтоб избежать ненужных конфликтов, необходимо вести с людьми так, как они того от тебя ждут. Подле Екатерины милый и ласковый Александр, на которого у нее были большие планы, вел себя прилежно и придерживался всех взглядов бабки, чем умилял ее безмерно. Но изредка, когда ему приходилось ехать к отцу и матери в Павловск, то услышь бы их разговор бабка Екатерина, то она ни за что бы не узнала своего милого внука.

В разговоре с Павлом, который не только ненавидел мать и все, что она делает, но и был сторонником противоположных взглядов на правление русского трона, Александр полностью соглашался с отцом поддерживая его в каждом слове. Конечно, понимание, что так вести себя – это и есть дипломатия, пришло не сразу, через скандалы и упреки. Один раз Екатерина даже замахнулась на любимого внука, когда по приезде от отца он вдруг высказался в его духе. Наука была усвоена, и с тех пор Александр очень тонко чувствовал, в какой ситуации как себя вести. Это очень помогало ему, в том числе, и с Наполеоном. Когда они встретились для подписания Тильзитского мира, Наполеон в своей легкой манере начал шутить полунамеками и упрекнул Александра в отцеубийстве. Ни один мускул не дрогнул тогда на лице русского императора, он продолжил переговоры, в мягкой форме добиваясь нужных ему на тот момент уступок. Наполеон даже не понял, что наступил на самую больную мозоль Александра и тот в последствии никогда ему этого не простил. Вот и сейчас, если так складывались обстоятельства, он не требовал для себя лишних церемониалов.

– Осторожно, здесь мокрые ступени, а от того очень скользкие, – вывел его из воспоминаний монах, по-прежнему не поднимая головы.

Они спускались куда-то вглубь, Александр был немного дезориентирован, но ему казалось, что эти ступени уже выводили за пределы монастыря, куда-то в недра скалистых гор. Чего у Александра было не отнять, так это смелости. Конечно, он не был лишен пороков, император был падок на женщин, и ходили слухи об одиннадцати его бастардах – точного количества не знал даже он сам – но трусом он не был никогда. Вот и сейчас, спускаясь по узкой, темной лестнице куда-то глубоко в пещеру с неизвестным монахом, он не испытывал ни капли страха. Александр знал, что без труда справится с ним, ведь в свои сорок семь лет император пребывал в отличной форме. Вдруг лестница уперлась в одну единственную дверь.

– Мне туда нельзя, – тихо произнес монах, еще ниже наклонившись перед царем. – Она вас ждет.

Александр, немного помедлив, надавил на тяжелую дверь без ручки и вошел внутрь. Тогда он еще не знал, что через сутки выйдет оттуда совершенно другим человеком. Да и человеком ли?